Дмитрий Золотарев – Козьи байки (страница 2)

– Выходи, – буркнул хозяин, отступая на шаг и сжимая дубинку, на всякий случай.

Дверь просто отъехала на пару дюймов, создав черную щель на фоне тусклого света факелов. Пленник замер. Эта щель была теперь страшнее, чем сама клетка. За ней была другая тюрьма, олицетворенная человеком с тростью.

Калека не приближался. Он ждал, опершись на свою палку, на лице – все та же фарфоровая трещина улыбки. Он покупал не сильного раба, которого нужно усмирять. Он покупал явление – отчаяние, волю, азарт. И теперь наблюдал, как этот феномен будет реагировать на смену условий эксперимента.

Пленник выполз на свободу. На воздух. Воздух, который так дорого ему стоил.

Он взирал на них снизу-вверх, с самой глубины своего падения, как и подобает вещи, сменившей владельца. Пыль подземелья въелась в кожу, смешавшись с потом и памятью о заточении.

– Сперва – пакт? – выдохнул он, мгновенно осознав свою ошибку. Не надо было говорить. Это и так было понятно. В противном случае, интереса бы он не вызвал.

– Безусловно, – отозвался калека. Он повернул к торговцу голову, но не тело, будто скованное болью. – Угодно будет предоставить нам ваше рабочее место, любезный? Для юридических формальностей.

Торговец испустил звук, средний между хрипом и смешком.

– Место стоит монету. Чернила – вторую. Кровь отмывать – третью.

– Всё будет учтено, – голос калеки был плоским, как монета на столе. – Я же не коллекционирую долги, я их закрываю.

Их отвели к прилавку – грубой плите древесины, пропитанной запахом страха, пота и старой сделки. Пленник попытался встать, но его ноги, отвыкшие от настоящего пола, подкосились. Калека, опершись на свою трость, другой рукой дёрнул за верёвку, и с каркаса над одним из загонов сполз грязный брезент. Он мягко, словно саван, упал к ногам пленника.

– Поздравляю с освобождением, – произнёс калека. – Воспользуйся. Не каждому даруют опору в такой момент.

Пленник впился пальцами в грубую ткань. Поднялся. Доковылял до прилавка, где калека уже разложил инструменты: нож с тонким, как игла, лезвием, свернутый лист пергамента и пузырёк с чернилами, густыми и тёмными, как запёкшаяся кровь. Пергамент был старым, по краю шла кайма из выцветшей эльфийской вязи – мёртвые слова мёртвого народа, чья магия пережила их самих. Мужчина уже вписывал туда условия своим аккуратным, безличным почерком.

Жизнь. В обмен на информацию о местонахождении и подтверждённую добычу драгоценного минерала… Объёмом от одной полной телеги и более.

Пленник, стоя за его спиной, читал. Он понимал не только слова, но и сам шифр намерений, что впитывал пергамент. Контракт был безупречен и беспощаден. В нём не было лазеек, только петли.

– Имя, – процедил калека, не отрываясь от текста.

– У меня его нет.

– Невозможно. Для договора требуется идентификатор. Точка приложения силы.

– Напишите что угодно. «Раб». «Товар». «Инструмент».

Калека впервые обернулся и посмотрел на него прямо. Его стальные глаза сузились на долю секунды, будто оценивая неожиданный ход в уже решённой партии.

– Интересно, – произнёс он.

Он вернулся к пергаменту и начал новый абзац с леденящей точностью:

«За неимением у Субъекта постоянного имени или волеизъявления к его предоставлению, на время действия настоящего Договора, Субъект именуется и отзывается на условное обозначение «Веха» (далее – Исполнитель). Право изменения условного обозначения сохраняется за Заказчиком.»

Веха. Не человек, не раб. Указатель на карте. Инструмент на пути к цели.

Калека отложил перо. Поднял нож. Без колебаний, он провёл остриём по ладони своей правой руки. Под лезвием проступил, будто из глубины плоти, багровый рисунок – кольцо, вплетённое в те же эльфийские символы. Кожа треснула по линиям знака, но крови не было. Только внутренний огонь, освещающий узор изнутри. Он приложил руку к пергаменту. Пространство наполнилась запахом металла и горящего пергамента, а слова на бумаге вспыхнули и застыли, став частью самой материи листа.

Пленник – Веха – протянул свою руку, не дожидаясь приглашения. Движение было резким, почти вызывающим.

Калека замер. В его неподвижном взгляде впервые мелькнуло нечто иное, кроме расчётливого любопытства – искра неподдельного, почти профессионального интереса.

Не просто отчаяние, – думал он, – воля. Голодная, направленная воля. Ты не бежишь от клетки. Ты выбираешь своё ярмо, чтобы получить рычаг. Очень, очень интересный экземпляр.

Веха молча прижал ладонь к пергаменту. Боль была леденящей, будто в жилы вливался жидкий металл. Когда он убрал руку, на коже пылал идентичный знак – его половина симметричного целого. Символ пакта. Символ собственности.

Веха сжал кулак, ощущая под кожей жужжащее тепло магии. Боль была ничто по сравнению с ясностью, которая наступила.

Он сменил клетку из ржавого железа на ярмо из слов и воли. Разница была фундаментальна: в клетку его загнали. Ярмо он надел сам. И в этой разнице заключалась его единственная, хрупкая, безрассудная свобода.

Мужчина сильнее сжал кулак, пытаясь заглушить остаточный трепет магии, но ему не хватило сил. Лишь спустя несколько дней он смог окончательно отделаться от этого чувства, правда, к тому времени он уже привык к этому и совершенно не заметил, когда дрожь в руке исчезла окончательно.

2

Веха лежал на прохладной черепице, вглядываясь в треснувшую Меониту. Спутник висел в небе, словно разбитое яйцо, из которого так и не вылупилось чудовище. Впервые за долгое время Веха чувствовал себя почти человеком: сытым, в целой – пусть и дешёвой – одежде, на свободе. Ожидание не тяготило.

Калека – имени его Веха так и не узнал – не спешил. Как позже выяснилось, ему требовались недели, чтобы завершить дела в Тирпе, этом шумном городе-базаре, вонючей перевалочной точке между Зубастой Пустыней и жёлтыми степями Умбуса.

Сначала Веха услышал скрежет по черепице, затем – тяжёлое, сбивчивое дыхание. Медленный, упрямый ритм. Калека выполз на конёк крыши, заслонив собой звёзды.

– Мог бы просто окликнуть, – не поднимаясь, сказал раб.

– Не люблю… – калека делал паузу, чтобы вдохнуть, – кричать. Не люблю.

Он, ковыляя, преодолел скат и с тихим стоном опустился рядом. От него пахло пылью, лекарственными травами и чем-то металлическим.

– Знаешь, что это? – хрипло спросил калека, тростью ткнув в сторону спутника.

– Меонита, – бесстрастно отозвался Веха.

– Я не о том.

Веха наконец повернул голову. Взгляд калеки был прикован к далёким шрамам, к глыбам каменной плоти, застывшим в вечной пустоте.

– Знаю ли я, почему она такая? – уточнил раб.

– Да, – тихо выдохнул калека.

– Я знаю одну историю, – медленно начал Веха, возвращая взгляд к небу. – Не уверен, что это правда.

– Всё равно. Говори.

– Говорят, это было яйцо Королевы. Бог-змей Коатль пожертвовал собой, когда съел последнюю земную наместницу его воли. Она должна была переродиться там, на небе… но кто-то разбил скорлупу раньше срока.

Наступило молчание. Лишь ветер гулял по крышам Тирпа.

– Значит, мы читали одну и ту же книгу, – проговорил калека, и в его голосе скользнула усталая меланхолия. – Не задерживайся здесь надолго. – Он с усилием поднялся, опираясь на трость. – Завтра нужно показаться в одном месте. А после… двинемся в путь.

И он скрылся в черном провале люка, оставив Веху наедине с расколотой луной и тишиной, которая теперь гудела иначе.

Веха перевел взгляд с неба на темный квадрат входа. Потом на свою ладонь, где под кожей, словно далекая звезда, мерцал шрам от магической печати.

Интересно, – подумал он, – зиккураты Текуитлана всё ещё возвышаются над лесом?

Воспоминание пришло словно забытое ощущение: влажный запах преющих листьев, упругость мха под босыми ступнями, и – гнев. Немой, древесный гнев огромного существа, встретившего его, пришельца, в своих дебрях. Веха кожей ощутил, как лес дышал на него тяжёлым, подозрительным ветром. А потом… песнь. Вибрация в крови, глубокое гудение земли, пронизавшее его и растворившее вражду. Лес принял его. Сделал частью своей тихой, древней ярости.

Он закрыл глаза, пытаясь уловить в свисте ветра между крышами Тирпа отзвук той мелодии…

Грубый удар сапогом в ребро вышиб воздух и память.

– Собирайся, – прохрипел сверху голос, лишённый всякой терпимости. С каждым ударом сапога калека стирал остатки рабского сна. Каждое движение его трости отдавалось глухим стуком по черепице, словно он забивал гвозди в крышку гроба для их безделья.

Одежда, ждавшая Вехи на стуле, была подобна насмешке. Простой, но прочный дорожный кафтан и штаны из грубой шерсти, сапоги со стёртым носком – точная, чуть более новая копия того, что носил сам калека. Его выбрили скребком, жёстко и быстро, оставив на щеках красные полосы. Волосы остригли туповатыми ножницами, лишив даже намёка на форму. Он стал тенью хозяина. Отражением в дешёвом зеркале. В этой одежде он чувствовал себя чучелом, набитым чужим сеном.

Шум города-базара, ещё недавно казавшийся оглушительной какофонией, теперь воспринимался как монотонный, привычный гул. Рыночный пульс Тирпа. Они спустились в его кишки, затерялись в тонких, вонючих улочках, где лавки, набитые дешёвым железом, гнилыми фруктами и сомнительными зельями, впивались друг в друга, как зубы в гниющей челюсти.

Наконец, они вышли на главную артерию – улицу, мощёную чёрным базальтом и белым известняком в сложную, стёртую тысячами ног мозаику. Отсюда, с этого места, и до замка, вела прямая, как стрела, дорога. Замок Метафрас, бывшая цитадель тирпийских князей, теперь принадлежал всем и никому. Нейтральная территория. Банк, биржа, суд и добротный ресторан в одном флаконе.