Дмитрий Золотарев – Козьи байки (страница 1)
Дмитрий Золотарев
Козьи байки
Глава 1: Узник
1
Глубокий, темно-фиолетовый аметист, холодный и бездонный, как ночное небо в горах, лежал в ложбинке её ключиц. Он был единственной каплей цвета в этом царстве серости и ржавчины, ироническим знаком её неприкосновенности. Молодая особа из высшего света. Даже здесь, в этом зловонном подземелье, среди тяжёлых клеток и скрипящих от ржавчины прутьев, её осанка была безупречна – стальной стержень, обёрнутый в бархат и шёлк. Она скользила, едва касаясь грязного пола, словно пытаясь не впитать в кожу саму ауру этого места.
Мужчина, прильнувший к холодному металлу, чтобы разглядеть очередного посетителя, отметил про себя: «Хорошо обучена. Очень хорошо. Держит лицо». Ему отчаянно хотелось, чтобы за этой маской скрывался не просто каприз, а ум. Хитрость. Жажда большего, чем просто очередное украшение.
Она плыла вдоль клеток, и её взгляд – равнодушный, оценивающий, как у покупателя на овощном рынке, – скользнул по его лицу и тут же отпрянул. В нём не было отвращения. Было пустое место. И это было хуже любого презрения. Его собственное тело, прикрытое лохмотьями, пахнущее потом и отчаянием, казалось ему сейчас главным врагом. И тогда он совершил отчаянный, безрассудный жест – метнул руку между прутьев и схватил воздушную ткань её кринолина.
Раздался глухой стук, и в костяшках его пальцев вспыхнула тупая, обжигающая боль. Тяжёлая дубинка хозяина лавки, всегда находившегося на шаг позади клиентки, легла точно по цели. Мужчина втянул изуродованную руку, зажав в кулаке лишь горсть воздуха. Но это сработало – её взгляд, наконец, остановился на нём. Холодный, любопытный, как у учёного, рассматривающего странный образец.
– Камень, – прохрипел он. – Аметист. Я знаю, где рождаются такие. Не россыпи. Маточные жилы. Цельные жеоды, из которых можно выпиливать сердцевины. Хватит, чтобы заполнить не одну, а две, а то и три телеги.
Она чуть склонила голову набок. Палец в кружевной перчатке невольно потянулся к фиолетовому камню на своей шее, коснулся его. Её мысли были ясны, как расчёт в бухгалтерской книге: «Чернь не знает слов «жеода» и «маточная жила». Их словарь – «блестит», «тяжёлый».
Чувствуя крючок, зацепившийся за край её интереса, он продолжал, сбрасывая слова, как отмеренные унции драгоценного песка:
– Я могу указать дорогу. Провести. Всё, что прошу – ключ от этой клетки. Я обойдусь дешевле самого завалящего мула, – он попытался растянуть губы в подобие улыбки, и этот жест обнажил его жуткую гримасу нужды. – Посмотрите на меня. Товар, прямо скажем, испорченный. Но я предлагаю вам не раба. Я предлагаю монополию. Вы сможете диктовать цены всему кварталу ювелиров. Родить новый рынок и стать его единственной матерью.
Её глаза, ледяные и ясные, медленно перевели взгляд с него на хозяина лавки, стоявшего с дубинкой наготове.
– Он мне такого не предлагал, – буркнул тот, избегая её взгляда, и в его голосе послышалась затравленная злоба.
Девушка ещё на мгновение задержалась. Её взгляд скользнул по его обветренному лицу, задержался на глазах – не тусклых, как у сломленных, а горящих лихорадочным, почти безумным огнём азарта. Затем она выпрямилась. Её плечи вновь расправились, подбородок приподнялся. Она повернулась и, не сказав ни слова, поплыла дальше, к следующей клетке, к следующему несчастью.
– Пакт! – его хриплый крик бросился ей вслед, ударившись о сырые своды потолка. – Клятву кровью! Клятву на жизни! – Его голос сорвался в сдавленный, страстный шёпот, предназначенный только для её ушей, хотя она уже почти скрылась из виду. – Всё, что мне нужно, – это свобода. Воздух, который ничего не стоит. И вы получите всё.
– Что только не скажет раб, лишь бы выбраться из клетки, – прозвучало рядом.
Голос был тихий, жидкий, как сырой туман, поднимающийся от грязного пола. Было в нём странное любопытство, холодное и методичное.
У клетки стоял приземистый мужчина, опираясь на трость с набалдашником из пожелтевшей кости. Он переминался, и каждый перенос веса на больную ногу отзывался тихим стоном в дереве трости и сдавленным хрустом где-то глубоко в теле. Его платье было добротным, но выцветшим, и пахло оно лекарственной пылью, камфарой и старостью.
Калека, – метнулась мысль у пленника, быстрая и презрительная. Но взгляд его, скользнув по лицу незнакомца, споткнулся о глаза. Они были того же мутно-стального цвета, что и прутья клетки, и так же неподвижны. В них не читалось ни жалости, ни отвращения – только та же бездонная, аналитическая пустота, что и у ушедшей девицы. Но если её пустота была от холода и пресыщения, то эта – от долгого, внимательного изучения тлена.
– Верно, – выдавил пленник, заставляя свой хриплый голос звучать твёрже. – Времени в избытке. А если повезло с мозгами, то и вариантов тоже.
Мужчина за прутьями улыбнулся. Это было медленное движение – губы растянулись, обнажив аккуратные, слишком ровные зубы. Улыбка не дошла до его стальных глаз. Она была похожа на трещину на глазури старого фарфора.
И в этот миг пленника пронзило острое, почти физическое ощущение: они поменялись местами. Он, сжавший в кулаке горсть вонючего воздуха, запертый в железном ящике, – был на свободе. Свободе отчаяния, которое, как кислота, сожгло всё лишнее, оставив лишь голую, жгучую волю. А этот человек с тростью, этот костяной набалдашник, эта пыльная камфара – они и были его клеткой. Невидимой, но оттого не менее прочной. Клеткой из немощи, устоявшегося порядка и тихой, методичной смерти.
Лёгкий стон трости в грязи был единственным ответом на несколько секунд.
– Умные слова для товара в клетке, – наконец произнес калека. Его голос был ровным, как поверхность старого зеркала. – «Варианты». Интересно, сколько их у вас осталось, кроме как швыряться терминами в прохожих?
– Достаточно. Вот ещё один: я легко могу отличить того, кто покупает рабов, от того, кто их сторожит. – Пленник говорил тихо, каждое слово было отточено, как лезвие.
Уголок рта собеседника дрогнул. Не улыбка – скорее отсвет внутренней гримасы.
– Сторож? Нет. Я здесь по той же причине, что и она. Интересуюсь. Только её интересует блеск. Меня – обратная форма этого свечения.
– И что же вы разглядели в моём?
– Отчаяние, которое маскируется под расчёт. Азарт игрока, поставившего на кон последнее – самого себя. Это всегда выглядит… ярко. Почти убедительно.
Пленник прислонился к холодным прутьям, пытаясь выглядеть непринуждённо, насколько это позволено человеку в его ситуации.
– Убедительность – вопрос цены для слушателя. Ей нужны переменные. Я предлагаю ей константу. Это простая арифметика, а не азарт.
– Арифметика, – повторил калека задумчиво. – Да. Вы сложили себя, свои знания и свою свободу. Получили сумму под названием «шанс». Я же занимаюсь вычитанием. От человека отнимают одежду, имя, достоинство… Что остаётся в остатке? Вот это меня занимает. В вашем случае – пока довольно много. Но это временно.
– Ваша математика ничтожна. Она ведёт к нулю.
– Всё ведёт к нулю, – тяжело выдохнут калека. – Вы тоже совсем скоро израсходуете себя. Но, – он чуть наклонился, так что пленник теперь мог разглядеть его лицо, – я хочу немного растянуть этот момент.
Тишина повисла между ними густой, липкой субстанцией, в которой слова о «вычитании» и «нуле» продолжали вибрировать, как струны после удара.
Калека не двигался. Его мутно-стальные глаза, неподвижные, как гвозди, впились в пленника. Казалось, он проводил какую-то последнюю, итоговую калькуляцию. Воздух в подземелье застыл, запах гнили, ржавчины и камфары сплавился в единый, удушливый букет.
Затем, безо всякого предупреждения, калека медленно, с болезненной точностью, развернулся. Дерево трости застонало под его весом, костяной набалдашник сверкнул тускло, как старый зуб. Он заковылял – каждый шаг его был отдельным, тщательно продуманным усилием, маленькой победой воли над немощью плоти. Он направился к хозяину лавки, который, отойдя после инцидента с девушкой (она так никого и не купила), теперь снова замер у своего грязного прилавка, нервно потирая ладонь о черенок дубинки.
Диалога почти не было слышно. Только низкое, ворчание хозяина и ровный, безжизненный голос калеки, прорезающий гулкое пространство. Пленник, прильнув к прутьям, ловил лишь обрывки: «…да, этого…», «…дальний загон…», «…порча на товаре учтена…».
Хозяин кивал, его взгляд скользнул в сторону клетки, мелькнуло что-то вроде удивления, смешанного с циничной усмешкой. Он что-то сосчитал на пальцах, загибая толстые, грязные персты. Калека в ответ лишь слегка кивнул. Денег не было видно – ни кошеля, ни пересчета монет. Произошел лишь некий безмолвный акт соглашения, понятный только этим двум обитателям подпольного мира. Обмен, лишенный даже видимости азарта или спора. Чистая бухгалтерия, как и предсказывал пленник.
Хозяин, тяжело вздохнув, потянулся к груде ключей, висевших на кольце у его пояса. Металл звякнул тускло и печально. Он выбрал один – длинный, темный, покрытый слоем жирной грязи. Затем, бросив на калеку взгляд, полный какого-то странного, почти суеверного раздражения, он заковылял к клетке.
Звук ключа, входящего в скважину, был неестественно громким в этой тишине. Скрип поворота – медленным, мучительным. Замок щелкнул с глухим, окончательным звуком.