Дмитрий Золотарев – Эльфские бредни (страница 3)

Настоятель обвёл зал мутным взглядом, двинулся ближе и заговорил уже шёпотом:

– Если можно… я бы хотел показать вам проблему немедленно.

Кисар кивнул. Встал.

Девушка тут же перехватила его за руку.

– А как же я?

– Я оставлю тебе это, – он подвинул к ней мешочек. – Трать, сколько потребуется. Я скоро вернусь.

Она обвилась вокруг его шеи, губы почти коснулись щеки:

– Только не долго, слышишь? Обещай.

– Обещаю, – сказал он.

И, накинув капюшон, шагнул за священником – словно исчезая в его тени.

Она допила вино. Поставила кружку, заглянула в мешочек. Золото. Не меньше пятнадцати монет. Настоящие. Тяжёлые. Приятно холодные. Сердце кольнуло – остро, радостно, почти по-детски.

Она затянула мешочек, спрятала за поясом и, скользнув со стула, уже собиралась подняться…

…и замерла.

Что-то зашевелилось в волосах. Нечто едва уловимое. Как комар. Как щекотка…

Пальцы метнулись к затылку – пусто. Но в тот же миг по позвоночнику скользнуло нечто тонкое. Живое. Кожа на спине вспухла. Прожглась, как от кислоты. Рубаха потемнела от крови. Девушка выдохнула. Пошатнулась.

Пальцы дёрнулись. Хруст. Руки вывернулись наружу, как у куклы, сломанной в спешке.

Она хотела закричать. Но не смогла. Челюсть сжало. Губы слиплись. Язык упёрся во что-то острое.

Во рту что-то двигалось. Она сглотнула – и на языке остался зуб. Собственный. Следом – ещё один.

Она захлебнулась. То ли кровью, то ли ужасом. Мир мутнел. Свет будто расплавился, стал вялым, липким. Звук – словно через вату. Всё тускло, глухо.

И вдруг – тишина. Как обрыв. Как щёлк – и нет ничего.

Боль… исчезла. Тело обмякло. Не рухнуло – освободилось.

Лёгкость.

Как в полусне. Как в чьей-то доброй лжи. Такой, какую она никогда не знала. Голос внутри прошептал – не словами, но ощущением: Вот. Теперь ты настоящая. Теперь – ты.

Она распрямилась. Спина болела, но тело уже слушалось. В груди билось новое сердце. Тихо. Настойчиво. В голове жила жажда. Не голод. Не желание. Глубинная жадность. Жгучая. Древняя. Как тоска, которой не было имени. И теперь она знала. День пришёл. И она утолит её.

Девушка вернулась за стойку.

– Что-то забыла? – спросил трактирщик, не отрывая взгляда от её движений.

– Вспомнила кое-что, – сказала она. И улыбнулась.

Новая, острая, неестественная улыбка разрезала её лицо, как тонкий клинок.

Она чуть подалась вперёд – ровно настолько, чтобы его взгляд скользнул туда, куда надо.

– Подойди, – прошептала она.

Голос – тихий, почти ласковый, но прозвучал, как приказ. И он подчинился.

Трактирщик даже не понял, когда очутился рядом. Открыл рот, как будто хотел сказать что-то… или просто задыхался от предвкушения.

Она легко перепрыгнула стойку. Оказалась перед ним. Его руки сомкнулись на её спине, скользнули ниже. Она запрокинула голову. Он коснулся губами её шеи – робко, нетерпеливо. Она отстранилась. Положила ладонь ему на грудь.

– Тише, – сказала она, и её пальцы вонзились прямо в кожу. Словно в масло. Рёбра треснули, как прутики. Он не успел понять – его уже сердце было у неё в руке.

Тёплое, живое. Бьющееся.

Мужчина выпучил глаза. Изо рта хлынула тонкая струйка крови.

– Тварь… – хрипло выдавил он, силясь удержаться о стойку.

Тело вяло осело на пол, как мешок с отбросами. Трактир затих. Гомон, смех, шорох кружек – исчезли. Всё, что было привычным, обратилось в кошмарный маскарад.

Она стояла, держа сердце, как диковинный фрукт. Повернулась к залу. И откусила. С хрустом. Как от яблока.

– Голоден? – спросила она.

Никто не ответил. Только череп, всё ещё лежавший на стойке, дрогнул. Звякнул по дереву. Вцепился зубами в воздух. Заёрзал – в нетерпении.

– Тогда… они твои, – прошептала она и, запрокинув голову, проглотила остаток диковинного фрукта. Затем взяла череп за ноздри и бросила в толпу.

Вспышка паники.

Кто-то кинулся к двери. Другие – к стойке, к ножам, к любому острому предмету. Кто-то – к окнам. Но никто не успел.

Тварь одним прыжком оказалась у окна. Мужчина, уже размахнувшийся стулом, не успел понять – её рука ударила в грудь, отбросив его, как тряпку.

Череп взвился в воздух. Укус. Один. Голова исчезла.

А на её месте – выросла новая. С вытянутой мордой. С клыками. С гривой вдоль хребта.

Существо ожило. Оно вцепилось в следующего. И следующего. С каждым – росло. Менялось. Деформировалось.

Кто-то пытался спрятаться под столом – существо перевернуло его. Кто-то пытался умолять – оно не слышало. А она… Просто смотрела. Без страха. Без злобы. Только живое любопытство. Как будто наблюдала за кукольным спектаклем, где все роли уже распределены.

Когда всё было кончено, и пол был залит, и на столах валялись части тел, она подошла к двери. Положила ладонь. Та открылась легко. Она вытянулась в грациозном поклоне. Улыбка вернулась на её лицо – теперь безжалостная, чужая.

– Прошу…

… Господин, входите, – прохрипел настоятель, едва удерживая массивную створку храма.

Кисар вдохнул. В воздухе витал тонкий запах свежего железа, и он едва не усмехнулся. Развернувшись к священнику, он слегка склонил голову, а затем шагнул внутрь.

Храм встретил его непривычной пустотой. Слишком просторным, слишком гулким казалось это место. Лавки были сдвинуты к стенам, а пол покрывало людское месиво. Десятки тел – измождённых, дрожащих, корчащихся в мучении. Их дыхание, тяжёлое, сиплое, наполняло пространство вязкой агонией.

Позади гулко захлопнулась дверь. Николай встал рядом, прикрыв нос платком.

– Вы додумались превратить храм в лазарет? – холодно спросил Кисар.

Пастырь опустил глаза и покачал головой.

– Не я… староста велел. Сказал, бог убережёт больных.

– И какой именно бог? – Кисар приподнял бровь.

Николай замер, с удивлением глядя на него.

– Скажи, преподобный, – продолжил Кисар, – кому молишься именно ты?

– Я… – настоятель запнулся. – Я никогда не называл его имени. Писания учат, что бог един. Что имена – всего лишь слабость человеческого незнания.

– Вам лгут, – отрезал Кисар. – Богов много. Они реальны, осязаемы. А молчание их объясняется просто: вы всё это время взывали в пустоту.

– Но как же священные тексты?.. – голос священника дрогнул.

– Те, что написаны людьми?