Дмитрий Золотарев – Эльфские бредни (страница 2)

– Я Кисар. Погонщик из ордена Бледных. По воле короля я и братья мои имеем право прохода в любой город и деревню. Открой. Или я выбью ворота.

Анрил почувствовал, как во рту пересохло, язык стал шероховатым, как песок.

– Бледный… – выдохнул он.

В памяти всплыли слухи. Жёлтые глаза – у обычных. Алые – у мастеров. А если темнее… то уж лучше не знать.

Он сглотнул страх, вдохнул глубже, как перед прыжком в ледяную воду. Сам просился в ночную смену – «тише будет». Вот и тишина. Вот и спокойствие.

Он поднял руку. Потянулся к засову. Дерево отозвалось скрипом. Щель между створками расползлась, будто разверзлась рана. И в ней – глаза. Два алых угля. Без век. Без сострадания. Без всякого живого света.

Анрил отшатнулся, резко захлопнул створку и бросился к маховику. Пальцы едва не соскользнули – рычаг поддался, с неохотой заскрежетал.

Механизм внутри ворчал, как зверь в клетке. Засов – толстая сердцевина железного дерева – поднялся. Он толкнул воротину. Та открылась с усилием, словно и сама не хотела.

Перед ним стоял всадник. Высокий. Неподвижный. На нём был плащ, капюшон скрывал лицо. Но глаза… глаза не скрывались. Взгляд – как игла, как яд. Пронзал насквозь.

– На коне не пройдёте, – прохрипел Анрил, едва заставив себя говорить.

Всадник ничего не ответил. Молча спешился. Провёл рукой по холке лошади – легко, как будто сдирал покрывало. Лошадь всхрапнула. Встала на дыбы. И – исчезла. Как мимолётный сон. Как иллюзия. Как призрак.

В руке у него остался лошадиный череп. Цельнометаллический. Он сверкнул в свете факела, будто усмехнулся.

– За рычаг, – бросил всадник. Анрил подчинился.

Они закрыли ворота вместе. Скрежет. Удар. Щелчок. Механизм лёг на место.

Сердце у Анрила колотилось в горле – он чувствовал каждый его удар в висках.

– Если… если ищете, где остановиться… – начал он, дрожащим голосом, – таверна прямо по тропе. Её… слышно… там ещё гуляют.

– Спасибо, – сказал Кисар. Сухо. Без выражения. Как будто слова – лишь вежливость, не нужная никому, кроме людей.

Он направился вглубь деревни. Пыль цеплялась за сапоги и низ плаща.

Она была везде – в складках ткани, в шрамах земли. Дожди обходили эти края стороной, будто сами сторонились мёртвого леса, а ветер только поднимал из земли мутные облака праха и уносил их вдаль.

С обеих сторон дороги темнел лес – уродливый, как ожог.

Обугленные деревья тянулись вверх, словно вырванные из земли руки, голые, скрюченные, – будто сама земля пыталась изгнать их наружу, не выдерживая этой гнили. Но деревня жила.

Дальше, у самой реки, стояла лесопилка. Бревна сплавляли по течению, и, несмотря на чёрный лес, река оставалась чистой – светлой жилой среди гнили. Этого хватало. Чтобы жить. Чтобы не умереть.

А тем, кого такая жизнь не устраивала… куда идти?

«За лучшей долей?»

Туда, где гниют на арене, в борделях, в доках? Где раны не заживают, где каждый второй – калека, а каждый первый – труп в ожидании? Где тебя не ждут. Никогда не ждали.

Кисар услышал гомон задолго до света. Смех, глотки, брань, звон кружек – всё это лезло в уши, сбивало размеренный ритм его шагов. Флюгер скрипел где-то на крыше, ставни хлопали в такт ветру. Плащ шуршал по дороге, но всё это терялось в нарастающем гуле.

Когда он подошёл ближе, стало ясно: праздновали, будто завтра не наступит. Громко, бездумно. С отчаянной лёгкостью, присущей тем, кто давно уже не верит в будущее.

Из толпы выплыла женщина. Молодая, с пышной грудью, губы ярко накрашены, взгляд – выученный, но тёплый. На ней был короткий жилет, специально тонкий для такой ночи – в меру вульгарный, в меру вызывающий. Её рука мягко скользнула по его плечу – уверенно, почти машинально.

– Путник – редкость для наших краёв, – сказала она с улыбкой. – Может, ищешь компанию на вечер?

Он улыбнулся в ответ. Чуть. Только уголком губ. Улыбка была не от желания, а от вежливой привычки.

– Отказаться было бы грешно, – сказал он.

– А если девушка предложит тёплую постель? – её голос стал ниже, интимнее. – Найдётся ли монетка, чтобы её угостить?

– Если пригласишь меня в таверну, – произнёс он, – я угощу тебя с удовольствием.

Она рассмеялась – коротко, отработанно, как по сценарию. Обернулась, вильнула бёдрами – походка, отполированная, как клинок.

Он пошёл следом.

У дверей она приостановилась. Наклонилась чуть ниже, чем было нужно. Театральный реверанс. Кисар заметил – и запомнил. Но ничего не сказал.

– Добро пожаловать, – прошептала она.

Он прошёл мимо. Его рука почти невзначай коснулась её волос. Что-то тонкое, как игла, скользнуло из его рукава. Прошло между пальцами и нырнуло в её пряди. Девушка машинально почесала затылок, нахмурилась… но тут же вошла за ним.

Внутри было жарко. Тело к телу. Крики, смех, жар от очага, капли пива на полу. Воздух густой, как похмелье.

Кисар остановился у входа. Словно бы что-то искал. Или кого-то. Но все эти лица, шум, запахи – были для него, как шелуха. Он направился к стойке, ни на ком не задерживая взгляд.

Трактирщик – пузатый, с лысиной, блестящей от пота – хлопнул по плечу мальчишку, что слонялся рядом:

– Два стула! Быстро!

Малец заскрипел по полу, волоча тяжёлые стулья. Но не успел. Кисар перехватил их. Один взмах – и оба стула уже стояли у стойки, чётко, симметрично.

С плеча он снял лошадиный череп – металлический, потемневший – и положил его рядом. Следом на дерево лег мешочек. Мягко, с глухим звоном. Он развязал его, вынул золотую монету и метнул парнишке.

Тот не успел поймать – монета щёлкнула по полу и закатилась. Мальчишка нырнул за ней, неуклюже, как лентяй, вспоминающий, что голоден.

– Что есть приличного? – спросил Кисар. Его голос был ровным, без нажима. Но в нём слышалась власть. Трактирщик сморгнул.

– Вино. Красное. В погребе десять лет. Лучше не найдёшь.

– Кувшин. Для начала.

– А даме?

– А дама будет то же, – вмешалась она, усаживаясь рядом. Локоть – на стойку, спина – прогнута. Улыбка всё ещё играла на губах. Но в глазах – уже не игра. Там поселилось что-то иное. Внимание. Интерес. И капля – страха.

Кисар снял капюшон. Под ним оказалось молодое, гладко выбритое лицо – но иссечённое сетью узких, будто нарисованных лезвием шрамов. Копна чёрных волос была стянута в тугой хвост. Уши – длинные, рваные по краям, словно серьги срывали вместе с мясом.

Девушка всмотрелась в него чуть пристальнее.

– Ты что, совсем на солнце не бываешь? – спросила она, пока трактирщик гремел под полом, возясь в подвале.

Тот, вернувшись с кувшином, замер, увидев лицо гостя. На долю секунды – будто в памяти вспыхнуло что-то до боли знакомое. Но тут же собрался. Платит – значит, всё в порядке.

– Работа не позволяет, – отозвался Кисар. Он, ловко разлил вино, поднял кружку.

Девушка сделала то же, но тяжёлый бокал чуть не выскользнул – она сжала его крепче, обеими руками.

– А здесь ты чего ищешь?

– Священник обратился в Орден. Я здесь по его зову.

– Николай? – переспросила она, чуть прищурившись и обернувшись. – Так он, кажется, вон идёт…

Из открытой двери за его спиной, выходил мужчина. Помятая ряса, взъерошенные волосы, лицо цвета мокрого пепла. Он старательно стирал последние следы помады со щеки. Пьяным он не выглядел, скорее – опустошённым. Как будто дни кричал, а теперь остался один среди глухих стен.

Девушка помахала ему – он кивнул с задержкой, словно узнал её только на второй взгляд.

– Вот, – сказала она, указывая на Кисара. – Говорит, к тебе.

– Вы… инквизитор? – пробормотал священник, лихорадочно шаря взглядом по стойке.

Кисар протянул кружку. Тот взял и осушил почти до дна одним жадным, униженным глотком.

– Прибыл по вашей просьбе.