Дмитрий Золотарев – Дельце Эду (страница 3)

Настоящая жизнь билась у Северных, хозяйственных ворот. Здесь, в вечной грязи, среди луж, раздавленных овощей и рыбьей чешуи, стоял запах подлинной власти замка: навоза, влажного дерева и денег. Сюда ежедневно въезжали десятки повозок, нагруженных бочками вина, мешками зерна, клетками с перепелами и целыми тушами быков. Это была открытая вена, питающая ненасытную утробу.

Минуя её, попадаешь в мир, разделённый на строгие уровни, подобно пищеварительной системе.

Верхний уровень – Пищевод Показной Мощи – начинался с Галереи Предков. Длинный, плохо освещённый коридор, где портреты по мере приближения к залу становились всё мрачнее и тучнее. Последние, изображавшие ближайших предков Эду, были откровенной ложью: художники пытались смягчить контуры, спрятать второй подбородок, придать взгляду хоть каплю благородства. Не получалось. Завершал галерею сам Эду – настолько огромный, что картина занимала всю стену, напоминая скорее ландшафт, чем портрет.

А за ней – Пиршественный зал. Гигантские гобелены со сценами охоты были покрыты вековым слоем жирной пыли, превратившей эльфов в призраков. На потолке, среди фресок со звёздными атласами, копошились огромные паутины, сотканные поколениями пауков и подрагивавшие от низкого гула магического кресла. Камины, каждый размером с комнату, стояли холодные – граф экономил на дровах, предпочитая дешёвую магию, поддерживавшую вечную сырую прохладу. Воздух был тяжёл и сложен: ноты старого вина, воска, затхлости и постоянно витавшего, едва уловимого запаха разложения.

Средний уровень – Желудок Личных Пороков – включал покои графа. Его опочивальня под парчовым балдахином больше походила на операционный зал цирюльника: рядом с гигантской кроватью стояла система блоков и лебёдок, позаимствованная у грузового лифта, чтобы втаскивать тушу хозяина. Повсюду – столики с ночными горшками, серебряные колокольчики для вызова слуг, кувшины с вином и тарелки с закусками «на всякий случай». Запах здесь был гуще – сладковато-гнилостный, с примесью дорогих масел и пота.

Ванная, облицованная потускневшим мрамором, могла бы поразить размерами. В центре – бассейн-ванна. Но её использовали редко. Чаще наполняли переносной чан, в котором граф мог «париться». Фрески на стенах, некогда изысканно-эротические, расплылись от влаги в непристойные, пугающие силуэты.

Нижний уровень – Кишечник Рабского Труда – был царством шума, пара и страха. Главная кухня – это ад в миниатюре. Десять пылающих очагов, рев котлов, дым, застилающий глаза. Повсюду висели туши, со столов стекали ручьи крови и жира. Царил тут шеф-повар Губерт, краснолицый человек, бывший армейский кашевар, чья ярость была легендарна. Он мог швырнуть раскалённую сковороду в медлительного поварёнка, но его бульоны были столь же совершенны, сколь и его тирания. Здесь всегда пахло жизнью – грубой, кипящей, выжатой до предела.

Рядом – казармы стражи: сырые помещения с нарами, пропахшие потом, ржавчиной и кислым вином. Доспехи – сборная солянка из старых эльфийских кирас и грубых человеческих лат. Стража, сборище опустившихся эльфов, наёмников-людей и полукровок, служила не из верности, а за регулярный паёк и жалование. Их капитан, эльф Лориан, когда-то уважаемый воин, теперь лишь с мутным от выпивки взором наблюдал за упадком, в котором сам утопал.

Подземный уровень – Склеп Тайн и Отбросов – был сердцем тьмы. Нижние склепы – бывшие винные погреба Аэлерона, превращённые в ледяные, полузатопленные камеры без света. Туда сбрасывали провинившихся, и немногие возвращались. Глубже лежали забытые эльфийские катакомбы – замурованные, заросшие кристаллами соли и плесенью. Там ещё сохранялась изящная кладка, сухие фонтаны в форме лилий и, возможно, эхо древней магии.

Ди взирал на это уродство совершенно беспристрастно. Век, в котором ему довелось родиться, был соткан из руин былого величия.

Очередной нарыв, – думал он, выходя из катакомб. – Кто-то скоро выдавит и его.

Наверху кипела жизнь.

Тени в кружевах и холщовых фартуках. В основном молодые эльфийки из обнищавших ветвей рода или дочери должников. Их учили быть невидимыми: скользить бесшумно, не поднимать глаз, растворяться в воздухе. Их отличала одна деталь, которую подметил Ди: почти все они носили высокие воротники и тонкие бархатные ленточки на шее – изящные ошейники, скрывавшие нечто под кожей. Они жили в вечном страхе, но и среди них были свои альянсы, тихая ненависть и редкие вспышки солидарности.

Были здесь и несколько занятных личностей. Впрочем, где бы ты ни оказался, всегда найдётся тот, кто пусть и не выделяется, но явно красит своё место.

Например, Боргут – садовник-орк. Молчаливый гигант, чьи руки, размером с лопату, могли нежно привить розу. Он один заставлял цвести Верхние сады (жалкие, подстриженные кусты и полумёртвые серебристые деревья) и плодоносить Нижние огороды – буйные, грязные и невероятно щедрые. Его уважали и боялись все. Он был кровеносной системой замка.

Или вот Крошка – вор и дегустатор. Юркий полуэльф с обонянием летучей мыши. Он порхал по кладовым, пробуя вина и сыры, знал все тайные ходы и сплетни. Его лояльность измерялась в монетах и лакомствах.

Мара, «Сухорукая». Хозяйка прачечных, старая эльфийка, чьё лицо было испещрено морщинами, как карта забытых дорог. Она отстирывала грехи Гиторхольма десятилетиями. Её прачечные, пропахшие щёлоком и кислым потом, были центром информации. Она всё видела, всё помнила и хранила молчание – самую крепкую валюту в замке. Возможно, только она одна ещё помнила истинный облик Аэлерона.

Всё, как и везде, – думал Ди.

Замок дышал очередными противоречиями. В парадных залах, залитых холодным светом кристаллов, царила мёртвая, стерильная тишина. В кухнях и подвалах – кипела грязная, вонючая, но настоящая жизнь. Великолепие Гиторхольма было бутафорским, сценическим, как позолота на дешёвой лепнине, уже осыпавшаяся и обнажившая гнилой гипс. Его уродство было фундаментальным, структурным – уродством организма, изменившего своему предназначению и разросшегося в чудовище.

И когда Ди вышел из пиршественного зала, он шагнул не просто в коридор. Он ступил в эту экосистему разложения. Каждый жест служанки, смирявшийся при его приближении; каждый взгляд стража, упёршийся в каменную кладку; каждый запах – от медового аромата в покоях до вони сточных канав – был для него симптомом. Гиторхольм был не местом действия. Он был пациентом, трупом, уликой. А Ди пришёл, чтобы провести вскрытие.

И всё же, это была ложь. Забава под стать местным.

Наблюдение, вопросы, эта виртуозная игра в гостя-любопытства – всё это была блестящая мимикрия под действие. Ди не изучал замок. Он откусывал от него по крошке, растягивая трапезу, боясь добраться до главного блюда, которое могло оказаться или пустотой, или ядом. Его смех с Боргутом, беседы с Марой, часовые бдения в библиотеке над потрескавшимися счетами – всё это была сложная система ритуалов, призванных отдалить финальный, неизбежный жест: поворот ключа в замке той комнаты.

Он понял это, когда поймал себя на том, что уже час бродит по Северному двору, прислушиваясь к тому, как хозяйственный ветер воет в амбразурах бывших эльфийских беседок. Солнце уже не палило, а лишь цеплялось багровым когтем за зубцы «Каменного Брюха».

Делать было больше нечего. Все нити, за которые он дёргал, обрывались, упираясь в одну и ту же глухую стену. Все слуги, что смели говорить, натыкаясь в разговоре на тему консорта, замирали, будто их язык упирался в невидимый обруч на шее. Даже вездесущий Крошка лишь мотал головой, его обычно болтливое лицо внезапно обретало возраст и мудрость не по летам. «Там не пахнет, господин. Совсем. И это самое страшное».

Страх Ди был не иррациональным. Он был профессиональным. Он, патологоанатом реальности, боялся не призрака или проклятия – их можно препарировать, описать, положить в банку с формалином. Он боялся столкнуться с чем-то, что не поддаётся анализу. С тишиной, которая не будет метафорой, а окажется физической субстанцией. С пустотой, которая окажется не отсутствием, а присутствием ничего. Или, что было самым кощунственным для его ума, – с банальностью. С пыльным чуланом, грудой сломанной мебели и простым, «человеческим» горем, на которое не наклеишь ярлык «аберрация» или «артефакт».

Замок, казалось, чувствовал его нерешительность. Каменные стены, днём бывшие просто массивными, теперь мягко давили на виски. Воздух в коридорах стал гуще, сладковато-затхлым, как в лёгких спящего великана. Гиторхольм замер в предвкушении. Он ждал, когда пришелец наконец дотронется до его старой, не заживающей раны – комнаты, которая была не помещением, а ампутированным органом, шрамом на теле крепости, чёрной дырой, поглотившей часть его истории.

Ди перестал бродить. Он замер посреди Галереи Предков, где краска на портретах в потухшем свете казалась синяками. Все его блуждания были лишь подготовкой. Суетливой, многословной, полной ложных целей. Теперь подготовка кончилась. Ритуал отдаления был исчерпан до дна. Оставался только чистый, холодный акт воли, простой, как удар скальпеля.

Он сделал глубокий вдох, впустив в себя запах камня, тления и вековой пыли – последнее полнокровие мира перед операцией.