Дмитрий Золотарев – Дельце Эду (страница 2)
В этом была новая, отвратительная грань. Не просто ложь, а инфантильная, потребительская вера в то, что его выдумку купят.
– Вор заявил о себе? – спросил Ди, поднимаясь. Его движение было бесшумным и окончательным, как вывод, поставленный в конце доказательства.
– Еще… нет, – пробормотал Эду, и в его голосе впервые прозвучала трещина настоящей тревоги. Не за сестру. За себя. План давал сбой.
Ди не спеша обошел парящее кресло. Его шаги не стучали по камню, а будто впитывались им. Он смотрел не на графа, а на пространство вокруг: на жирные брызги на столе, на слишком начищенные доспехи стражника у дальней двери, на легкую, едва заметную рябь на поверхности вина в кубке графа – отзвук дрожи, проходящей через всю эту груду плоти.
Граф, тяжело дыша, вращался на месте, пытаясь не упустить гостя из виду. Его кресло, повинуясь воле, жалобно скрипело, описывая неуклюжие полукруги. Это был танец марионетки, дергающейся за своей собственной ниткой страха.
Ди замер в шаге от служанки. Дамита – на мгновение её взгляд дрогнул и соскользнул в сторону, когда он попытался поймать его под сенью длинных, неестественно густых ресниц. Он был чуть выше нее – редкость для человека среди эльфов. От неё пахло простой помесью полевых цветов, слишком чисто для этого места. Высокий воротник платья скрывал шею, но Ди успел заметить чёрную бархатную ленточку, обвивающую её у основания, как изящный ошейник. Его взгляд скользнул к другой служанке, той, что ошиблась с его визитом. Её шея была открыта, чиста и беззащитна.
Прозрение ударило, тихое и безошибочное, как звук ломаемой кости в далекой комнате.
Ди не стал спрашивать. Вопросы – для тех, кто верит словам. Его инструменты были иного рода.
Одно движение – плавное, выверенное до миллиметра, – и длинная тонкая игла, скользнула под ребра стоявшей служанки. Не для убийства. Для ответа. Её ноги подкосились, тело изогнулось в немой гримасе агонии, но Ди не позволил ей упасть. Он придержал её, наблюдая. На его рукав хлынули не крики – их не последовало, – а слёзы. Они бурно, по-детски навернулись на её небесно-голубые глаза, но девушка, стиснув зубы, яростно смахнула их рукавом. Она выпрямилась, приняв неестественную, скованную позу, но на ногах. В её взгляде сквозь боль читался не ужас, а знакомая Ди ярость – ярость загнанного зверя, выученного держать пасть на замке.
Граф, наблюдавший за этой пантомимой с тупым недоумением, выпустил булькающий звук.
– Если мне не изменяет память, – голос Ди прозвучал спокойно, как лекция в пустом зале, – подветвь Геторов практикует инфицирование паразитом Каэр'нул для маркировки… или уродования неугодных. Правда ведь?
Лицо графа стало иным. Всё его бугристое, обрюзгшее естество сжалось, как гигантский моллюск, тронутый раскаленным железом. На секунду из-под маски самодовольной гнили выглянуло что-то настоящее. Ди в этом и нуждался.
Он резко шагнул вперёд, его руки, сильные и жилистые, вцепились в запястья графа, вжимая их в резные рукояти трона. Близко. Очень близко. Глаза. Вот что нельзя изменить. Эльфийскую лазурь радужки, достойную драгоценного сапфира, можно было лишь выжечь. Ди всмотрелся. И увидел. В глубине той синевы, у самого зрачка, тончайшие, едва заметные фиолетовые прожилки. Не дефект. Не болезнь. Последствие. Будто драгоценный камень треснул и был «залатан» мерзкой, пульсирующей плотью изнутри.
Без единого слова, одним мощным толчком от бедра, Ди отшвырнул руническое кресло. Оно, жалобно взвыв, понеслось назад, рассекая спертый воздух, и остановилось лишь в шести метрах, с глухим стуком ударившись о каменную колонну. Служанка позади успела отпрыгнуть – не от страха за графа, а инстинктивно, как от летящего обломка. Служанка же стоявшая позади графа шагнула в сторону ещё до толчка. Ди это тоже подметил.
Мужчина повернулся к стражникам. Их руки замерли на эфесах мечей. Но тела не двинулись с места. Ни один мускул не дрогнул, чтобы защитить своего повелителя. В проемах дверей не появились новые фигуры. Только девушка, которую он уколол, смотрела на него теперь не со страхом, а с хищным, жадным любопытством. Она узнала в его действиях родной язык боли.
– Мои методы могут показаться вам дикими, – произнес Ди, его голос вновь обрёл ту размеренную, почти скучную интонацию. Он поднял взгляд к коптящим сводам, будто сверяя свои поступки с незримым, одному ему ведомым уставом. – Но поверьте, они фундированы. Я не гадаю. Я знаю. Следую, если угодно, вымощенной тропой, и всегда добираюсь до её конца.
Со стороны колонны послышалось шипение магических рун. Граф медленно, как опозоренный дирижабль, поплыл обратно к столу. На его лице не было ни ярости, ни унижения. Была пустота – та самая, что остается, когда ложь спадает, обнажая жалкий, ничем не прикрытый страх.
– Так… ты… ты найдешь ее? – голос Эду был тихим, лишенным всякой театральности. Это был голос клиента, который понял, что нанял не слугу, а хирурга, и теперь боится скальпеля.
– Да, – ответил он просто, и это прозвучало не как обещание, а как приговор. – В этом можете не сомневаться. Мне уже всё ясно.
Он затребовал право. Улики, взгляды, воспоминания. Вот, что интересовало его в первую очередь. Граф пытался навязать свои условия.
Ди не спорил. Не пытался что-то выиграть или использовать припрятанный козырь. Споры были для тех, кто сомневался в исходе. Вместо этого он позволил графу сохранить иллюзию контроля – последнюю и самую жалкую из его иллюзий.
Эду, тяжело дыша от напряжения и ярости, согласился выдать пропуск. Но не просто так.
– Единожды, – прошипел он, и слюна брызнула на пергамент, который ему подали. – До заката. Смотри в оба, господин Ди. Солнце здесь садится быстро.
Условие было обставлено с подковыркой, достойной его жалкой натуры. Ди получил неограниченный доступ. Ко всем помещениям. Даже в личные покои графа. Но магический контракт, выжженный эльфийскими рунами по краям пергамента, был составлен с изящной жестокостью:
Ди склонил голову, изучая текст. Не ограничение по времени его заинтересовало, а формулировка. «Обратится в пепел». Не истечёт. Не аннулируется. Сгорит. Как будто сама материя документа стыдилась своего содержания и стремилась к самоуничтожению.
– Уверяю вас, граф, – произнёс Ди, аккуратно складывая пергамент и пряча его в потайной карман под плащом, – даже с моими методами вторгнуться в ваше личное пространство будет невозможно.
Он сделал паузу, дав словам повиснуть в тяжёлом воздухе.
– В него уже кто-то вторгся. И сделал это так тихо, что даже стены не заметили. Моя задача – найти не дверь, которой он вошёл. А дыру, которую он оставил.
Лицо графа, ещё секунду назад расплывшееся в мерзкой, торжествующей ухмылке, застыло. Ухмылка превратилась в гримасу, будто его ударили в солнечное сплетение, о котором он и позабыл. Он хотел что-то сказать – протестовать, кричать, – но из его горла вырвался лишь новый, влажный хрип.
Ди уже повернулся и шагнул к массивным дверям. Он не оглядывался. Его тень, длинная и худая, на мгновение перерезала луч полуденного солнца, лившийся из высокого окна и заливавший графа.
И граф остался.
Остался один в центре своей безмерно просторной, ослепительно яркой залы. Лёгкий дымок от сгоревшего на жаровне жира колыхался в столпе света. Пылинки танцевали в лучах, беспечные и невесомые. Он сидел в своём парящем кресле-нужнике, огромный, неподвижный, застывший где-то посреди вязких, липких мыслей, которые не могли сложиться в форму. Внутри него урчало. Голод? Нет. Старое, глухое недовольство – тем, что мир больше не подчиняется, тем, что страх вернулся и поселился под рёбрами, тем, что даже собственный замок теперь стал полем битвы, на которое он выпустил тихого, знающего хищника. И всё же, единственной мыслью, что подчинила теперь все его мысли было: «трапезничать!»
2
Замок не просто стоял на скале. Он вырастал из неё, как раковая опухоль из кости. Изначально это был Аэлерон – «Холм Ясного Зрения»: ажурная эльфийская цитадель из белого известняка, чьи башни пронзали облака, а галереи парили над рекой. Теперь от той красоты остались лишь фрагменты, словно полупереваренные кости в гигантском желудке. Гиторы, младшая и самая алчная ветвь рода, захватив крепость, принялись обрастать ей. Каждое поколение пристраивало что-то массивное, утилитарное, безвкусное. Гранитные бастионы облепили изящные стены, глухие арки замуровали стрельчатые окна, грубые кирпичные короба вросли в лёгкие террасы. Аэлерон умер. Родился Гиторхольм. Те, кто смел, звали его просто «Каменным Брюхом».
К замку вели два пути, отражавшие его двойственную природу. Парадный, через «Двор Тщеславия», был вымощен плитами с инкрустацией из цветного мрамора – некогда сложной мозаикой звёздного неба, ныне потрескавшейся, загаженной птицами и засыпанной песком. Над этим позорищем возвышались статуи предков Эду: гипертрофированные мускулистые тела в стиле человеческих имперских героев, водружённые на изящные эльфийские постаменты. Лица, вырезанные с упрямым желанием выглядеть грозными, казались лишь одутловатыми и недовольными. Массивные дубовые ворота, окованные чёрным железом с вычурными, но грубыми узорами, всегда были закрыты. Они не защищали – они лишь демонстрировали непроницаемость.