Дмитрий Золотарев – Дельце Эду (страница 1)
Дмитрий Золотарев
Дельце Эду
Дельце Эду
1
Жирдяй – слишком мягкое слово для этой туши. Свинья – слишком простое. Увы, крайне сложно передать словами, всю, так называемую, полноту этого эльфа. Граф Эду Гитор был монументом собственной алчности, живым курганом из плоти, обтянутой парчой. Его руническое кресло, испещрённое мерцающими синими линиями, с глухим гулом парило над каменным полом, источая тонкий запах засохших экскрементов и жира. В кресле была дыра – аккуратный, почти кощунственный вырез, – через которую его задница опускалась вниз, как тесто из миски.
Граф пожирал очередного перепела. Не ел, а именно пожирал – методично, с хладнокровным сосредоточением тюремного надзирателя. Белоснежные, неестественно ровные эльфийские зубы не разрывали мясо, а перемалывали его в паштет вместе с хрупкими косточками. Хруст был негромким, влажным, похожим на звук ломающегося сахарного леденца под ступней. Каждый щелчок челюстей, каждый глоток был ритуалом самоутверждения. Он давно не ходил; его ноги, запрятанные под складками одеяний, атрофировались, превратившись в бледные подушки. Мир он созерцал с высоты своего парящего трона-нужника.
Лишь закончив с птицей, обсасывая последнюю фалангу пальца, он поднял тяжёлые, отёкшие веки. И замер, с пальцем во рту.
На противоположном конце бесконечно длинного дубового стола, в тени, чучела лесного медведя, сидел уродец. Не нищий – нищие до сюда не доходили. Этот был одет в потёртую, но крепкую дорожную кожу, с лицом, будто вылепленным из глины раздражённым слепцом. Он не просил, не кланялся. Он просто сидел, и в его усталой позе была не покорность, а смертельная, накопленная за мили утомлённость. Он смотрел на графа взглядом, в котором не было ни страха, ни отвращения – только холодная констатация факта.
– Что за выродок? – булькнуло у Эду сквозь кашу из мяса и слюны. Слова были лишены формы, как и его тело.
Гость был непоколебим. Только его пальцы, лежащие на столе, слегка постучали по дубу – раз, два, будто отсчитывая последние секунды чьего-то терпения.
Одна из служанок, тень в кружевах, скользнула к трону, как испуганная ящерица. Она наклонилась к обрюзгшему уху, и её шёпот был едва слышнее скрежета зубов.
– Из Квартала Теней, ваша милость. О чём-то договаривались… Месяц назад. Насчёт… некой помехи.
Память в голове графа копошилась медленно, как червь в жире. Месяц… вино… обещание золота… а, та самая помеха. Соперник в торговле рудами. Назойливый, как мушка.
– А-а… – выдохнул Эду, и это звучало как свист пара из котла. Ледяная усмешка тронула его пухлые губы. Он медленно, с театральной неспешностью, принялся облизывать остальные пальцы, один за другим, причмокивая губами. Жир блестел на его подбородке алмазной росой.
– Помню, – произнёс он наконец, и голос его внезапно приобрёл странную, почти музыкальную звонкость – наследие крови, которое не смогла заглушить даже тонна плоти. – Помню. Ну что ж… Добро пожаловать. Угощайся.
Он толстым пальцем, с которого ещё стекал сок, указал на груду обглоданных костей и холодный, застывший жир на серебряном блюде перед собой.
– Покорнейше благодарю за щедрость, граф, – мужчина изогнулся в лёгком, почти насмешливом поклоне, не отрывая спины от спинки кресла. – Но девушка ваша ошибается. В корне.
Граф повернулся к служанке всем своим телом. Это было медленное, геологическое движение. Парчовое кресло вздохнуло жалобным скрипом, а в такт ему, как эхо, по телу налитой жизнью эльфийки пробежала судорога страха. Она уже знала – гнев хозяина всегда стекает вниз, по иерархии, как жир по стенке котла.
– Я Дерек, – произнёс мужчина, поднимаясь.
Стражник в старом, пропахшем потом и ржавчиной доспехе, инстинктивно шагнул вперёд, наложив латную рукавицу на плечо гостя. Не было даже усилия. Дерек смахнул её движением, с каким отряхивают паутину с плаща. Беззвучно, не глядя. Он лишь слегка повернул голову, бросив взгляд через плечо. Взгляд был пустым и глубоким, как колодец в заброшенном дворе. Стражник застыл, выпрямился в струнку, уставившись в каменную кладку сводов, лицо его под забралом стало землистым. Рука, которой он коснулся гостя, медленно опустилась и задрожала.
– Просто Дерек, – продолжил мужчина, начиная свой обход стола. Его шаги были бесшумными, будто он перемещался не по каменным плитам, а по поверхности сознания. – Но вам, господин Эду, я позволю звать себя просто Ди.
Он сделал паузу, дав словам осесть в тяжёлом, пропитанном запахами пира воздухе.
– Подобную фамильярность я разрешаю немногим. Обычно – лишь тем, с кем меня связывает кровь. Или долг. Но вы, сударь, – он мягким жестом обвёл пространство вокруг тучного эльфа, – вы, я смею полагать, достойны такой чести. А потому – Ди. Для вас.
Граф Эду Гитор вжался в своё руническое кресло. Обвисшая плоть его зада, выпирающая из «кощунственного выреза», затрепетала. Это был не гнев – это была первая, чистая волна животного страха, которую он не испытывал десятилетия. Его мир, выстроенный из золота, еды и унижения других, дал трещину.
– П-по как-кому же… делу… – голос его, ещё недавно звонкий, рассыпался в мокрый хрип.
– Ох, право слово, не утруждайте себя лишними словами, – Ди поднял левую руку в благосклонном жесте. Он подошёл вплотную, развернул стоявший рядом дубовый стул с резной спинкой и сел напротив графа, поставив локти на стол. Теперь их разделял лишь угол полированного дерева, заляпанного жиром. Ди сложил пальцы домиком. Его руки были покрыты сетью бледных шрамов, похожих на забытые руны.
В зале воцарилась тишина, настолько плотная, что в ней стал слышен гул магического кресла и собственное свистящее дыхание графа. Эду не знал, куда девать взгляд. Его глаза, маленькие, как свиные, метались по застывшим лицам слуг и стражников. Никто не двигался. Никто не собирался ему помогать. В этот миг с болезненной, почти озаряющей ясностью он понял: вся его мощь – иллюзия. Парча, золото, парящий трон, страх подданных – всё это была лишь сложная сценическая декорация. А этот человек в потёртой коже вошёл со стороны кулис и одним тихим словом остановил спектакль.
Мужчина, сидевший перед ним – человек – внушал ему ужас не угрозами, а самим фактом своего существования. Он ждал. И дождался. Стоило лишь Эду закончить свой гротескный ритуал, насладиться властью над жарким и костями. Дождался, пока граф соблаговолит обратить на него внимание, как на муху. И только тогда он заговорил. И что он сказал? Он подарил ему своё имя. Вернее, его тень. Один слог. «Ди». Воздух, несущийся меж зубов. Ничто. И в этом «ничто» заключалась такая абсолютная сила, перед которой бугрилась и таяла гора графской плоти. Это была не власть над телом. Это была власть над смыслом. И граф, впервые за сотни лет, почувствовал себя голым, маленьким и невероятно, до тошноты, смертным.
– Меня рекомендовал ваш знакомый, – произнес Ди. Голос его был ровным, как лезвие, положенное на бархат.
Граф закатил глаза, и в этой гримасе было что-то жалкое – попытка показать работу мысли там, где давно царили лишь инстинкты. Его взгляд, маленький и свиной, метался по потолку, будто выискивая среди дымных росписей и паутины карту своей памяти.
– Гелмир, – вставил Ди, не дожидаясь конца этого безмолвного фарса. – Уверял он меня, что дело требует… безупречного вкуса. И полного отсутствия брезгливости.
– А-а-ах! – вырвалось у Эду. Это был не возглас осознания, а звук, похожий на хрип лопнувшего меха. Он попытался поднять налитые, как тесто, руки в умилённом жесте, но мышцы, погребенные под слоями сала, лишь дрогнули. Ладони с глухим шлепком упали обратно на подлокотники, заставив руническое кресло взвыть тонким, обиженным гулом. – Гелмир… да, да! Милейший!
Ди молчал. Его молчание было точней любой реплики. Оно заполняло пространство, вытесняя ложную суету.
– Сестрица, – вдруг сник Эду, и в его голосе пробилась театральная, липкая грусть. – Моя бедная, уродливая сестрица. Пропала. Как сквозь землю.
Он устремил на Ди взгляд, в котором пытался высечь искру соучастия. Получилась лишь влажная, жалкая мольба.
– С неделю как, – граф обернулся, и складки жира на его шее поползли, как волны. – Дамита? Прав ли я?
Служанка за его спиной не шелохнулась. Только тень под ее опущенными ресницами дрогнула. Молчание ее было красноречивее любого подтверждения. Это была не правда, а заученный ритуал.
Ди наблюдал. Род его занятий был диссекцией иллюзий. Он видел, как страх превращает тиранов в детей: они не просто падали на спину, обнажая уязвимое брюхо. Они начинали лепетать. Сочинять сказки, где они – жертвы. Граф сейчас сочинял свою.
– Полагаю, ее выкрали, – снова завёл Эду, понизив голос до конспиративного шепота, который все равно булькал, как вода в засоренной трубе. – Видите ли, она должна была стать… моим консортом. Скоро. Очень скоро.
Он снова попытался наклониться, сделать вид, что доверяет страшную тайну. Но смог лишь податься грудью вперед, и его подбородок утонул в жировой складке, как яйцо в тесте.
Ди ждал продолжения. Обычной кульминации этого спектакля. Должен был последовать яростный выкрик, изгоняющий слуг. Шепот в полумраке будуара, сдавленный от «невыносимой боли». Но граф умолк. Он просто смотрел, и в его взгляде читалось лишь одно: ожидание, что сейчас этот страшный тихий человек возьмет его сказку и сделает ее реальностью, избавив от проблемы.