Дмитрий Золотарев – Дельце Эду (страница 5)

3

Если эльф не уродлив снаружи, значит он уродлив внутри. Это константа нашего мира. Нечто подобное вбивают людским детям с малых лет. Если с Каменным Брюхом всё было понятно, то, что же сказать о городе что раскинулся у его изуродованных ног?

Аэлерон.

Имя это, лишь отражение былого. Тяжкий вздох по утраченному. Рудимент памяти. Такой лёгкий и призрачный, как та мгла воспоминаний, что бережно кутает скалу в лунные ночи. Камень был благосклонен. Ибо скала не царила и не парила – она струилась. Мягким, плавным каскадом известняка цвета слоновой кости и молока, она не возвышалась над миром, а служила ему пьедесталом для чуда.

На её вершине, бывший некогда, Аэлерон. Замок Ясного Зрения. Не крепость – нет. Дерзновенная, воплощенная мысль о красоте. Его шпили не просто выверенная укладка камней. Это рост. Ребёнок заботливого эльфа-архитектора. Они – башни – росли, как кристаллы в геоде. Они были тонкими до прозрачности, легкими до невесомости, и в лучах заката не отбрасывали тени, а лишь золотились изнутри, словно пергамент перед свечой. Казалось, дуновение ветра заставит их звенеть, как стеклянные колокола, а сильный порыв унесёт прочь, в небеса. С этих высот город внизу не был картой – он был партитурой, живой и дышащей, где каждый дом был нотой, а улицы – плавными пассажами. Но это было давно. Мало кто из снующих внизу помнил истинное величие Аэлерона. С малых лет над ними тяжёлой язвой свисал Гиторхольм. Как лжепророк, добравшийся наконец до истины и обратившийся скотским богом.

Внизу же, куда так стремился Ди, был Ильмар.

Был? Нет. Уж это слишком грубо по отношению к тому месту, что смиренно ожидало падения беглеца. Город не лежал у подножия скалы – подобное кощунство удел людского! Ильмар прорастал из горы, становясь её естественным, роскошным продолжением. Это была не просто монструозных размеров крепость, это было приглашение. Вызов, если угодно. Не телу, уставшему с дороги —душе, израненной грубостью материального мира. Сюда приходили не для того, чтобы найти. Сюда тянулись забыться – и в этом забытьи обрести себя заново. Подобно огненному фениксу, здесь обращались пеплом и возжигались вновь.

Скала была не утесом, а альма-матер, кормящей грудью из хрустальных жил. По её светлым бокам струились не акведуки, а слезы радости земли – сети тончайших желобов из литого горного хрусталя. В них, никогда не мутнея, текла ледниковая вода, холодная и сладкая, как первый поцелуй. Она наполняла чаши фонтанов, высеченных в виде раскрывающихся лилий, и поила Серебристые Рощи. Деревья эти были детищем магии и любви: их кора отливала бледным серебром, а листья, чешуйчатые и гибкие, медленно колыхались даже в штиль, издавая шелест, похожий на отдалённый смех. Ночью они светились собственным, фосфоресцирующим светом, превращая террасы города в лагуны, залитые призрачным, лунным сиянием. А вода, прежде чем упасть в реку, танцевала. Она сбегала по тридцати трем террасам-каскадам, и каждый уступ был настроен древними певцами-гидромантами. Капли, разбиваясь о резные чаши, рождали не брызги, а звуки – чистые, ясные ноты. Вместе они складывались в бесконечную, меняющуюся с временем года мелодию – «Сердцебиение Ильмора». Его можно было услышать в любой точке города, тихий, успокаивающий пульс гармонии.

Река. О, река! Это был не поток, а растянутый во времени и пространстве аккорд. Лираэль – Песня Утра. Её вода не была просто прозрачной. Она была ясновидящей. Глядя в её глубину, человек ли, эльф ли, пусть даже гном, тифлинг или орк, видел не камни, а отблески собственных самых светлых воспоминаний: лицо первой любви, смех ребёнка, тишину родного дома. Форели в её струях были не рыбами, а живыми слитками солнечного света, их чешуя вспыхивала золотом и перламутром. Через Лираэль были переброшены мосты, но это слово кощунственно. То были Лозвильные Артерии – живые существа, полурастения-полукамень. Их семена, похожие на слезинки, бросали в воду мастера-дендриты. Стебли искали опору, обвивали заложенные эльфами тонкие алмазные нити, и на воздухе их плоть каменела, становясь прочнее гранита, но сохраняя гибкость и хрупкую, почти невыносимую красоту кружева. По этим артериям струился свет – мягкий, золотистый, пульсирующий в такт тому самому «Сердцебиению». Идти по такому мосту значило чувствовать, как под ногами бьется живой пульс мира.

Архитектура Ильмора отрицала саму идею строительства. Она была сотворчеством. Эльфийская грань – это музыка, застывшая в спиралях, стремящихся ввысь, в окнах, которые были не проёмами, а порталами в иные, более светлые измерения. Но в эту песню вплетались иные голоса. Рука человека привносила тепло, теплоту очага. Покатые крыши из обожжённой глины цвета тёплого мёда, массивные дубовые балки, темнеющие от времени, широкие террасы, где в медных горшках цвели герань и базилик. Здесь пахло хлебом, сушёными травами и уютом прожитых лет. А тифлинги, дети пламени, вносили свою страсть. Их дома были не кузницами, а алтарями элементаля огня. Фасады украшали не грубые решётки, а извивающиеся, как языки пламени, узоры из чернёного серебра и красной эмали. Ночью с их остроконечных шпилей струился не дым, а тёплый, сияющий пар, который, поднимаясь, складывался в мимолётные, горящие в небе руны – послания стихии. Звук их работы был не грохотом, а частью симфонии: глубокий, чистый удар магического молота об адамантий, отдавался низким, вибрирующим звоном, вступавшим в диалог с водопадами и ветром в листве.

Запахи… Здесь они были не фоном, а путеводной нитью. Воздух Ильмора был слоист, как драгоценная парфюмерная вода. Его основа – холодный, чистый аромат горного воздуха, смешанный с озоном после дождя. На него накладывался пьянящий, почти опьяняющий дух ночных цветов из Садов Безмолвия: лунный жасмин, испускавший аромат только в полнолуние, и сребролист, от которого исходил запах свежего снега. От террас с травами Садов Певцов тянулись тончайшие шлейфы полыни, чабреца и мяты, собранных на рассвете девушками в белых одеждах. А из дверей домов и мастерских лились густые, тёплые волны: дрожжевого запаха хлеба, выпекаемого на закваске из векового эльфийского мха; томлёной в вине и мёде дичи; сладкого дыма ароматических поленьев. И над всем – едва уловимое, но постоянное дыхание магии, запах старинного пергамента, влажного мха и озона, витавший вокруг древних камней мостовой, которые помнили шаги создателей.

Агоры Ильмора были не рынками. Это были выставки даров мира. Под навесами из струящегося шёлка, окрашенного в цвета заката, товары лежали не для продажи, а для благоговейного созерцания. Фрукты, выращенные в симбиозе с дриадами, светились изнутри мягким светом. Рыба, пойманная на шёлковые лески певцами, замирала в прозрачном льде, сохраняя иллюзию движения. Ткани были легче воздуха: их ткали из облачной паутины и тумана, пойманного в горных ловушках. Кристаллы здесь не сверкали – они вибрировали. Касаясь их, можно было услышать тихую, индивидуальную мелодию каждого камня. Сюда приезжали не торговаться, а участвовать в ритуале красоты. Купить что-то значило не взять, а принять дар, впустить частицу этой гармонии в свою жизнь.

Ночь не гасила Ильмор. Она раскрывала его внутреннюю суть. Город не горел уличными огнями – он излучал свет изнутри. Фонари были сосудами из тончайшего фарфора, где жили прирученные световые духи, альвы малого чина. Их сияние было живым, пульсирующим, и они откликались на настроение прохожих, становясь то ярче, то приглушённее. Мостовые, вымощенные плиткой со вплавленными частицами светящегося мха, мягко светились нежно-зелёным, указывая путь. Окна домов не были чёрными квадратами – они источали тёплое, медовое сияние кристаллов-сердечников, что веками копили солнечный свет. А высоко в небе, в танце с луной, кружили Великие Альвы, духи-хранители Аэленора. Их полупрозрачные формы переливались всеми цветами северного сияния, и их хор, не слышимый уху, но ощущаемый кожей и сердцем, был чистым, всепроникающим ощущением благодати.

Это был не лакомый кусок. Это была последняя незапятнанная глава из великой поэмы мира. Жить здесь значило не просто существовать, а соприкасаться с вечностью в её добром, ласковом аспекте. Для человека, чья жизнь – вспышка, это была возможность прикоснуться к бессмертию, вдохнуть его и унести с собой в мир, как талисман. Для эльфа, тоскующего по древним, ныне распавшимся королевствам, – глоток живой воды из истока, напоминание о том, кем они были. Для тифлинга, чья сущность – страсть и созидательный огонь, – это было признание. Здесь его пламя не жгло и не пугало, а отливали в серебро, вплетали в витражи, слушали, как важную партию в общей симфонии.

Гиторы же увидели в этой симфонии – тишину, которую можно заполнить своим рыком. В гармонии – слабость, которую можно разорвать когтями. В душе города – сок, который можно высосать. Они пришли не за вдохновением, а за питанием. Они взяли невыразимую красоту арфы и сломали её о колено, чтобы выковырять из полости драгоценную струнную подставку. Они превратили поющую воду в молчаливый канализационный сток, светящийся мох – в грязь под сапогами, а лозвильные артерии – в балки для скотного двора. Они не завоевали Ильмор. Они инфицировали его. И красота не исчезла в один миг. Она долго и мучительно вырождалась, клетка за клеткой, нота за нотой, пока от песни не остался лишь гниющий, знакомый нам по первому описанию, оскал.