Дмитрий Захаров – КОНЕЦ ФИЛЬМА (страница 6)
– Как скажите, равви…
Коловрат вдруг глубоко задумался.
– В безвестности… – начал бормотать он себе под нос, – прозябают…
Миклуха и Маклай вынырнули на поляну со стороны болота.
Приветственно пальнули в воздух и, запев: “Тучи над городом встали”, резво направились к зеленым зонтикам летнего кафе. Хотели подсесть за наш столик, но, посмотрев на меня, передумали.
– Ни хрена себе, – удивился Маклай, рассматривая пуговицы на моем плаще, – да ты же противник этих… – он сощурился, – противник реформ…
– А еще, – посуровел Миклуха, – ты не хочешь, чтобы дети всей земли взяться за руки могли…
– Серьезное обвинение, – насторожился Коловрат, – у тебя, небось, и мандат на него имеется?
– А то? Все, что надо.
– У нас, мужиков, так заведено, – пояснил Маклай.
Стало понятно, что хлебосольное народное гостеприимство закончилось. Я похлопал раввина по плечу и, достав из кармана револьвер, продемонстрировал его партизанам.
Правила стали понятны. Народные дружинники сделали два шага назад и взяли свои слова обратно.
– Видишь, – развел руками Коловрат, – дело-то серьезное вышло. Так что шел бы ты пока отсюда…
Миклуха и Маклай выглядывали из-за плеча культового работника как Маркс и Энгельс.
– Пообещать не стрелять в спину не могу, – раввин смахнул слезу, – сам понимаешь, время сложное… Но там, чтобы с миром… это пожалуйста.
Мы обнялись.
А потом настало время идти на запад.
– Когда станет совсем погано, – крикнул я уже с опушки леса, – свистнете. Помочь, конечно, – не помогу, но зато буду знать, что кому-то тоже хреново…
Партизаны стали стрелять. Коловрат не обращал на это внимания.
– Всякое настоящее оказывается средством для будущего! – проповедовал равви оступившимся прихожанам.
С ним никто и не спорил.
Интерлюдия. Гороскоп на неделю
– Вызывали?
– Угадал. Присаживайся, есть разговор.
– Можно узнать, по какому поводу?
– Можно. Будем тебя разбирать на комиссии по лжепророчествованию. Думаю, примем решение приостановить членство в раю.
– А что такого случилось-то?
– Пришли последние сводки. И не сходится, надо заметить, ни фига.
– Что не сходится?
– Все. Все не сходится с реалкой. Про реки, земли, даже даты не те.
– Может, толкователи подвели?
– Насчет этого будь спокоен. Приглашались независимые прорологи. И они, как и следовало ожидать, указали на частичное несоответствие…
– Может, как-то…
– Не думаю, что стоит пробовать. По-моему, тебе следует отправиться на Площадку. Зайдешь в расчетный отдел, там тебе нарисуют денег. Потом по издательствам – изымать свои тексты и жечь их на глазах редакторов.
– Такая кара?
– Нет, такой прикол.
– Вы серьезно?
– Шучу только по четвергам. Сегодня четверг?
– Да как-то…
– Так вот сегодня не четверг. Напротив, вторник.
– И прямо…
– Не вижу смысла откладывать.
– Тогда… до свидания…
– Нострадамус.
– Да?
– Пропуск сдашь на вахте.
Бургомистр вольного города Валле смотрел на площадь из узкого окна своего кабинета. Смотрел, как казнят потерявших веру.
Веру... Потерявших... Как будто они шли, шли и по рассеянности выронили ее из кармана. А потом не захотели поднимать: мол, она теперь грязная.
А может, действительно грязная? Пальцы по привычке сложились в троеперстие, но бургомистр поборол желание перекреститься. Теперь в этом все равно нет смысла. Вечером за ним придут.
Он не будет сопротивляться, не будет проклинать Ангельскую Канцелярию и вождей мирового Конца Света. Бессмысленная суета… вчера они казнили Ален...
Бургомистр не знал, почему имя дочери оказалось в их списках. Ален всегда была преданной лютеранкой, и, по-моему, даже одобряла действия служителей Неба. Так что сейчас бургомистр склонен верить каторжникам Эрику и Мино: Валле достался ангелам-католикам, для которых лютеране все равно, что некрещеные язычники...
Должно быть, наверху что-то напутали и послали судебный взвод не туда. Почему бы, в конце концов, и нет?
И теперь на площади стоит ангел Эаил – судья города Валле и наместник Страшного Суда. В одной руке у него меч, а в другой весы – как у древней статуи правосудия... А на тумбе по правую его руку лежит книга, в которую вписаны имена граждан. Их еще много, но гораздо меньше, чем было в начале. Всеобщее Очищение...
Когда Эаил в очередной раз взмахнул мечом, бургомистр отвернулся. Он опять подумал о том, что надо было уйти в партизаны.
Говорят, на прошлой неделе уже второй раз делегация с небес не долетела до соседнего Ирбице. А он сидит, ничего не делая…
Целыми днями граждане смотрят в окна на то, как по улицам проводят очередных. Каждый уверен, что на него ангельский перст не укажет.
Но заберут всех. Не судят только детей: они, мол, не отвечают за грехи родителей, а посему – ангелы божии...
Бургомистр вспомнил, как Грегори рассказывал о детях. Будто бы именно из них формируются новые ангельские дивизии. Про то, как ангелят учат стрелять из автомата и гранатомета. Про то, как их направляют в другие селения вершить суд.
Грегори и сам попал в разведбатальон, – ему ведь было почти двенадцать лет. Но потом все командование порубали всадники Зверя, и Грегори остался совершенно один. Он несколько дней бродил по зараженной пустыне, а затем случайно вышел к границам Валле...
Мальчик умер спустя полторы недели – пока шел по пескам, схватил большую дозу радиации. Капсулу с его прахом по городскому обычаю заложили под камни площади…
Останки же самого бургомистра туда никогда не лягут – после очищения в капсулу собирать нечего. Да и было бы что, все равно мертво. Никто не осмелится. Он же вот не смог подойти вчера к эшафоту... впрочем, нет, у Эаила ведь не эшафот, у Эаила... кажется, это называется... Нет, забыл. Забыл, потому что нет желания помнить. Зачем обязательно знать, как зовут твою смерть? Наверное, как-нибудь красиво. У смерти вообще много красивых имен: Аутодафе, Холокост, Гильотина, Избавление, Армагеддон...
Когда подойдет очередь и твой номер на пару минут станет первым в списке, смерть откроет свое сегодняшнее имя, изобретенное специально для тебя. Но кому захочется его знать?
Впрочем, мне захочется, подумал бургомистр.
Он взял со стола маленькую баночку и взвесил ее на руке. Мало, подумал он, надо было раньше думать. И вообще, надо было думать, а не просто так... Надо было думать и понимать. Или хотя бы догадываться...
В дверь постучали.