Дмитрий Захаров – КОНЕЦ ФИЛЬМА (страница 3)
Вишну сделал жест своему спутнику.
Ариман снял с плеча спортивную сумку, расстегнул две молнии и осторожно вытащил из ваты некрашеную глиняную миску. Он покачал ее на руке, удостоверяясь, есть ли внутри жидкость. Жидкость была.
– Передавать, Пурушоттама? – спросил он.
Вишну не возражал.
– Видишь скол? – спросил он Херувиила.
Архангел не ответил.
– И все равно, надо полагать, не помнишь?
Херувиил опять промолчал.
– А между тем, – продолжал Вишну, – даже я припоминаю, как вы взяли со склада первую чашу и для смеха плеснули в мир срамные болезни.
Херувиил попробовал напрячь память, но из всей вселенной образов к нему явилась собака с грустными глазами, которая сиротливо смотрела на архангела и просила опохмелиться.
– Не помню, – уверенно сказал он, – даже если и было, то нигде не запротоколировано.
– Ага, рассказывай, – ухмыльнулся Вишну, – вас видела половина Валгаллы, а вторая половина – слышала. Короче, нужно было меньше гоготать и крепче держать чашу руками…
– Вопрос исчерпан, – сказал Херувиил, – ты мне лучше скажи, где еще две, А?
Архангел без интереса рассматривал прилипшую к руке бракованную чашу. Желеобразное озерцо бурого цвета смотрело в ответ, подмигивая застрявшими по краям пузырьками. Время от времени на глубине начиналось волнение, и тогда вокруг чаши образовывался стойкий запах плесени.
Наконец, Херувиил закрыл глаза и помотал головой.
– Облажаемся к чертовой матери, – сказал он.
– Не люблю.
Мы сидели на стволах сваленных недавним ураганом деревьев. Друг напротив друга. Глядя каждый в свою сторону.
Костер медленно угасал, передавая свет белесой луне, наползающей на небо ленивыми рывками. Поддерживать огонь никакого желания не было, и я просто время от времени ворошил угли сучковатой палкой. А мой собеседник задумчиво рассматривал лунный диск и одну за другой тянул тонкие коричневые сигареты…
Еще никого не вешают на фонарях, – сказал он, – а уже противно.
Противно оттого, что вешать-то очень хотят, но пока не время. Они считают, что еще не время… Надо составить рейтинги, утвердить графики, подготовить общественное мнение…
Все обыденно и пошло: ты отрезал голову лягушке и ничего не почувствовал. Да и не мог ничего почувствовать, потому что сам давно без головы.
Кто-то говорит, тебя запугали и обманули… не верь ему. Тебя не нужно пугать и обманывать, в тебя не нужно стрелять, тебя ведь просто нет… Не стало в тот самый момент, когда ты понял, что лягушка без головы…
Это ведь даже не ты ее отрезал. Я могу сказать, что ты не воспрепятствовал, но это будет звучать глупо. Я скажу, ты не пытался быть кем-то еще, но ведь не в этом дело.
Тебе не стало противно. Гадость не заполнила твои мысли, как заполнила до этого существование… А можно сказать иначе: ты не догадался. Вокруг играли на бубнах и трубили в трубы, совсем рядом раздавали медали и вручали новогодние подарки… Все было очевидно, и следовало только сделать усилие… Даже не над собой… над миром.
Но ничего не случилось. И они отрезали голову тебе…
Лягушка прыгает по столу, оказывается, голова ей была не нужна. Нужна ли она тебе?.. Сходи спроси у старца, что живет в соседнем чуме. Он мудр, он знает жизнь…
И больше не спрашивай меня. Никогда. Я не знаю твоих ответов, а значит, не пойму вопросов. Я очень от вас устал. И от тебя, и от твоих друзей и ваших врагов, и от того, кто держит микрофон за стенкой или в кармане. От всех. Я устал даже от себя…
Можно банально сказать: все изменилось. Можно сказать еще банальнее: ничего не меняется. В этих фразах все равно нет правды. Ты, наверное, слышал, что правды нет вообще. В крайнем случае, есть “Правда пять”.
Тут трудно спорить.
Скоро наступит КС, и наутро все будет как всегда. Будда засмеется, обозреватель с государственного ТВ скажет: “Хайль, президент”, а школьная учительница прочитает детям: “быть или не быть?”.
Вот в чем вопрос…
На площади студент обольет себя бензином, а идущие из гастронома люди не посмотрят в его сторону. Об этом должны рассказать в новостях, может, даже в прямом эфире, и станет ясно, что парень – наркоман, шизофреник или любовь у него несчастная. Зачем останавливаться и ждать, когда скиснет молоко?..
Ты даже можешь им сказать, неужели вы не видите, граждане! Сделайте же что-нибудь… И они сделают. Ты ведь знаешь, как хорошо у них получается что-нибудь.
Да, ты знаешь…
Ничто так не возвышает человека над толпой, как виселица. А одноразовость подобной акции даже привлекает. Можно назвать вещи своими именами и посмотреть, как собравшиеся внизу передохнут от ненависти – они просто не знают таких имен… А ты скажешь: “Привет участникам естественного отбора! Поздравляю с днем независимости. Независимости нас друг от друга…”
Кстати, в газетах еще не пишут о свободе?
Когда начнут, можно быть уверенным: настал час Х на оси Y.
Но делать ничего не надо. Разве что стоит поискать себя, а потом найти, куда себя деть… Впрочем, это сугубо личное.
Наш общий друг говорил: каждый заблуждается в меру своих возможностей. А я только сейчас понял, как он был прав. Сейчас очень важно правильно заблуждаться. Желательно без возможностей вообще…
Думаешь, я занудствую? Хотя, может, так оно и есть… занудствую вместе со Вселенной…
Все, что сейчас наблюдается, лично я видел черт-те сколько раз, и пока мы не отклонились ни на миллиметр. Ровно по кругу. Стопа в стопу, ноздря в ноздрю. Все те же, мягко говоря, лица…
Думаю, так будет и дальше. И то, что в этот раз прописана крупнобюджетная пафосность, ничего не значит.
Помнишь, я как-то сказал: ты в курсе, что мироздание живет, пока Шива не сделал в танце следующий шаг? До сих пор не веришь? Спроси у Шопенгауэра. Если он еще здесь, то непременно подтвердит… Впрочем, едва ли он решил задержаться.
Мне иногда кажется, что кроме тебя здесь вообще никого не осталось. Площадка и супергерой… Тебе не говорили, что ты – супергерой? Наверное, еще нет. Ну, тогда считай, что все-таки сказали.
Ты очень подходишь на эту роль: профиль с монеты, фас – с иконы. Просто памятник сверхчеловеку. Только вот шрам тебя портит…
А помнишь, как ты написал: не каждому дано вести войну против миропорядка. Не каждому дано с самого начала знать, что потерпишь поражение… Это все очень красиво. Трагично и благородно… Меня даже слегка подташнивает.
Постарайся открыть глаза. Где ты увидел миропорядок? Покажи мне, и я стану твоим оруженосцем…
Ты спросишь, что я предлагаю? А что я, собственно, могу предложить?
Ты все это видел, может, даже слишком контрастно… Одно похоже на другое, другое на третье…
Ты забываешь, что мы с этим миром не знакомы. Я его почти не чувствую… в любом случае, значительно хуже, чем ты. А на вопрос из зала: “Верите ли вы в Бога?”, – я отвечаю: “Нет”. Я не верю в бога, а он не верит в меня…
Искренность отношений…
Неприятно помнить прошлую жизнь, особенно если она чужая… Срезать пафос со слова “герой” и, думаю, оно к тебе подойдет. Без шуток.
Это слишком мерзко, чтобы шутить. В слове “герой” ведь нет ничего героического. А есть странное, страшное, безысходное.
И когда кто-нибудь скажет, что ты – мразь и сволочь, ты тоже поймешь, что такое героизм.
Так получилось... или не получилось. А в принципе это одно и то же…
– Вот и все, – сказал он, выкинув окурок в вяло трепыхающуюся зловонную лужу. – Пора надевать крылья и разбредаться… Как в этих местах прощаются?
Я пожал плечами.
– Зачем?
– Как зачем? В эпоху всеобщего помешательства ритуалы важны как никогда…
И мы пожали друг другу руки.
– Думаешь, на этом все и кончится? – спросил я.
– Было бы шикарно… Но только в финале опять лажа намечается...
Танковая колонна, которую вел Цезарь, сократилась уже втрое. Когда в прошлый раз прямо под гусеницами головной машины возникла огромная воронка, сам полководец еле успел отвернуть Буцефала в сторону.
“Еще пара дней, – мрачно размышлял Цезарь, обводя взглядом выжженные окрестности – и мы останемся без авангарда. А отрядов Роммеля ждать и ждать”.