Дмитрий Захаров – ДЕНЬ БЛИЗНЕЦОВ (страница 3)
На стене висела фотография маленькой девочки в розовом платьице. Упитанный довольный ребенок лет пяти. Видимо дочка.
Твоя? — жестом спросил Кеса. Кларк на секунду прервал свой бесконечный поток словоизлияний и перевел взгляд на фото. Кивнул — мол, моя.
— И вам еще не поздно… — завел было старую пластинку Кларк.
Но Кеса покачал головой:
— Не надо, — произнес он одну из пяти или шести фраз, которые все же знал на языке противника. И повторил: — Не надо.
Обер-полковник остановился на середине слова и вновь смерил капрала высокомерным взглядом. Кеса усмехнулся.
— Какая же ты сволочь, — сказал он Кларку уже на своем наречии. — К тому же ведь убежденная сволочь. Ты и вправду веришь, что таких как я нужно вешать на столбах, и если б остался в живых продолжал бы гнуть эту линию. Мы — угроза мировой демократии, спокойствию вдов и сирот, а также заднице президента. И ты хотел бы нас уничтожить ради наших же детей…
Кеса выстрелил.
Пуля ударила главкома ГДЮ между глаз, и кровь брызнула струйкой на парадный голубой мундир. Тело Кларка стало заваливаться на спину, нелепо схватив воздух руками.
Кеса поднял с подоконника автомат и пустил очередь в звук открывающейся двери — там кто-то с хрипом упал.
Капрал еще пару раз нажал на курок и с удивлением обнаружил, что топот и возня за стеной смолкли. Видимо, оба охранника, стоявшие у дверей, сдуру напоролись на пули. Получается, есть еще минуты полторы — две перед тем, как прибегут снизу. На подобную отсрочку он даже не рассчитывал…
Бросив автомат на пол, Кеса достал припрятанную коробочку с единственной хайской папироской. До смерти хотелось курить.
Или хотелось курить до смерти?
Коробочка показалась ему страшно неудобной. Он взял папироску двумя пальцами, но та вдруг предательски переломилась. В пальцах капрала осталось только несколько бурых крупинок.
— Надо же, — сказал Кеса вслух, — и сейчас не везет.
Элтони отключил звук. Так всегда проще воспринимать картинку, а уж если она окажется стоящей, то звук значения играть не будет. В конце концов еще ни один клип не спасло закадровое бубнение, да и впредь вряд ли спасет…
Поставив на столик перед собой свежесваренный кофе, Элтони плюхнулся в кресло. Щелкнув пультом, он выключил свет и, сцепив пальцы в замок, какое-то время сидел с закрытыми глазами.
Кто бы знал, как ему это все надоело. Именно все: истеричный визг Мэг по каждому поводу, идиот Кларенс со своими сумасшедшими идеями, заплывший жиром Мадзони и этот, черт его подери, кофе!
Элтони со злостью катнул от себя столик и, вздохнув, открыл глаза.
Завтра же потребую увольнения Кларенса, — решил он. — Кому нужен такой гребаный работник? Да мы за эти же деньги можем нанять пять столь же глупых девочек, которые, конечно, тоже не умеют делать рекламу, но умеют кое-что другое…
Он перемотал пленку назад и теперь уже всерьез начал смотреть на то, что происходило на экране.
Выросший из рассветного тумана авианосец, показываемый то с одного, то с другого ракурса, видимо, символизировал величие и мощь ГДЮ. Флаг Союза весело трепетал на ветру, демонстрируя всему миру голубую четырехконечную звезду в бежевом поле. Камера все сильнее наезжала на флаг, теперь уже можно было различить слова: “Глобальный Защитный Союз” и девиз ГДЮ: “Мир во имя Мира”.
Затем оператор оказался на палубе, где вдоль строя пилотов особой 113 эскадрильи с улыбкой прохаживался некто, отдаленно похожий на президента Китона. Он пожимал руки летчикам и что-то говорил. Камера начала удаляться, опять показывая флаг. Крупно — синяя звезда на бежевом. Крупно — голубые мундиры перед серебристо-серыми самолетами…
Элтони выключил видеомагнитофон и зевнул.
— Вот ведь чушь, — сказал он вслух. — Просто невообразимое убожество. Нет, либо я, либо он. Так и скажу Мадзони. И пусть, если хочет, оставляет его. Я-то без работы не останусь.
Поднявшись, Элтони задумчиво прошелся по комнате, зажег свет и, взяв с полки несколько листов бумаги, вернулся на свое место. Он отодвинул в дальний угол реабилитированного столика чашку с кофе и уверенно застрочил сценарий клипа.
“Матросы в белой парадной форме поднимаются на борт корабля. Проходят мимо флага Соединенных Колумбийских Штатов (флаг должен быть непременно Колумбийским. Как показывают опросы, население все меньше склонно доверять неким аморфным структурам. Нужна конкретика. Кроме того при любом другом флаге поле патриотизма окажется недостаточно задействованным). Камера фиксируется на флаге, матросы поочередно пересекают кадровое пространство. Все это пятнадцать секунд.
Затем дать изображение экрана телевизора: берсы поджигают куланский дом. Люди с искаженными (испуганными) лицами разбегаются. Камера отъезжает и становится видна семья (среднего достатка), смотрящая передачу. Отец семейства сжимает-разжимает кулаки, на лице застыло выражение близкое к ярости. Его жена смотрит с ужасом. Лицо ребенка лет двенадцати (мальчика) ничего не выражает. Ребенок целиком поглощен картинкой, впивается взглядом в экран.
Секунд пять — демонстрация перед Бежевым домом. На плакатах лозунги о помощи куланцам. Документальные кадры — президент говорит народу, что Колумбия не может остаться в стороне от людской трагедии.
Камера снова наезжает на корабль. Он готовится к отплытию. Убирают трапы. С кормы молодой лейтенант (белый) машет рукой девушке (африканке), стоящей на берегу. Девушка улыбается сквозь слезы. На лице — смесь страха за друга и гордости за него.
Камера показывает пристань. Множество людей провожает героев. Матери, братья, сестры, подруги и жены.
Усатый капитан (белый) целует жену (тоже белую) и щелкает по носу детей (мальчика и девочку лет шести-восьми). В последний момент перед поднятием трапа капитан бегом поднимается на борт. Машет жене.
Корабль отплывает.
Крупно (по паре секунд) лейтенант и его девушка. Крупно — капитан и его семья.
Последний кадр — корабль уходит на закат”.
Элтони перечитал еще раз. “Нормально, — решил он, — и если Мадзони не понравится, значит он даже более туп, чем Кларенс”. Элтони потер глаза и зевнул. Часы отмеряли третий час ночи, а значит, пора было идти спать. Уже лежа в постели, он услышал, как в прихожей щелкнул замок и вошла Мэг.
Перед тем, как в последних новостях ролик показало Независимое Скифское Телевидение, его просмотрела группа руководителей и ведущих канала. Глядя на авианосец и бодрых белых морячков, большинство собравшихся улыбалось.
— Такое впечатление, — сказал, усмехаясь, автор воскресной аналитической программы Женя Кислов, — что мы присутствуем на просмотре новой мелодрамы с Ди Каприо в главной роли. Еще немного и мне станет жалко этих мальчиков из хора церковной школы.
— Да, — согласилась ведущая вечерних новостей Татьяна, — мы видим типичную колумбийскую сагу о тех, кто смело смотрит в лицо смерти.
Генеральный директор канала Ленечка хмыкнул:
— Мне тоже жуть как жаль этих несчастных парней, которые ватагой в десять берских армий отправляются туда, куда их никто не звал, оставляя большеглазых и большегрудых подруг в радостном ожидании. Причем, по собственной инициативе.
Большая стрелка уже шесть минут как четко заняла позицию, соответствовавшую десятому делению, а маленькая — перешагнула через самый высокий замковый шпиль, нарисованный на циферблате. Собственно, и циферблатом-то его можно было назвать с большой натяжкой, поскольку цифры как раз и отсутствовали. Отсутствовали также какие бы то ни было деления или надписи. Наверное, мастер, полтора века назад сработавший часы, не любил мельтешения. Зато он был явно не равнодушен к готическому архитектурному стилю, и вместо обычных часовых регалий поместил на циферблат изображение мрачного замка, слепленного из коричневого и черного тонов.
Редж очень любил свои часы, и очень не любил ждать.
А между тем, глава люмпенов и, к несчастью, премьер-министр Инглии Уильям Блер задерживался. Или даже так, опаздывал.
“Да, он позволяет себе именно опаздывать, — решил Редж, — задерживаются — это на полторы-две минуты”.
Картинно вскинув руку перед секретарем, Редж строго посмотрел на минутную стрелку и, нахмурив брови, покачал головой.
Блер возник на восемнадцатой минуте одиннадцатого, когда Редж уже всерьез занимался обдумыванием наиболее эффектного ухода из приемной. Только возникнув не пороге, премьер сразу же создал вокруг себя атмосферу суетливых и резких движений. Он посмотрел на секретаря и обозревателя “Ивнин Гералд” немного сумасшедшим взглядом и резко захлопнул дверь.
Не дав Реджу времени подняться с кресла, Блер метнулся в его сторону и протянул руку. На лице премьера проявилась неземная радость от встречи. Улыбка сияла, а рыжая шевелюра и маленькие бегающие глазки сыпали вокруг искры. Реджу подумалось, что сейчас Блер больше всего напоминает мелкого беса.
— Очень, очень рад, — на выдохе произнес лидер люмпенов. — Прошу!
И он махнул рукой в сторону кабинета.
Премьер и обозреватель уселись напротив друг друга за серым пластиковым столом, выполненным в некоем ярком модернистском стиле. Реджу стол не понравился. “Как был клерком, так им и остался, - подумал он, - все вкусы и замашки оттуда. И кто только за него голосовал?”
— Насколько я понимаю, — начал Блер, не снимая с лица своей миловидной улыбки, — вы здесь для того, чтобы обсудить последние новости относительно Берска Краевы и… — премьер в мгновение стал строгим, — зверское убийство обер-полковника Кларка…