Дмитрий Захаров – ДЕНЬ БЛИЗНЕЦОВ (страница 2)
Колумбийский военный советник молчал. От его сигары по полутемной комнате с черными от грязи жалюзи растекался приятный чуть горьковатый аромат.
Настроение у координатора было хорошее. С утра разведчики сообщили об уничтожении базы ГДЮ под Рощиной, а это — крупная победа. Правда диверсионной группе не удалось вернуться. Но разве не к этому готовит себя каждый из “Волков”? Строго говоря, все братство — солдаты на один бой. Кому-то везет больше, кому-то меньше.
А вчерашнюю стычку с автоколонной Союза вообще можно считать подарком судьбы: всего один убитый, да два раненых в обмен на полторы сотни автоматов, две дюжины гранатометов и несколько десятков ящиков снарядов и мин. Это уже не говоря о самих грузовиках и двух “Эмах” сопровождения, перебитые гусеницы которых починили еще в ночь.
Так что после двух удачно проведенных операций Ворха решил позволить себе на время сменить занятие и отправился посмотреть на новобранцев. Сегодня их было на удивление много — восемь человек. Такого не было уже с полгода.
Ворха стоял у входа в одну из казарм и рассматривал пополнение. Новобранцев выстроили на плацу, и худой как смерть бригадир Йепра прохаживался вдоль строя, заглядывая каждому в глаза. “А им не позавидуешь, — вдруг подумал Ворха, — смотреть на единственный глаз капрала еще куда ни шло, но вот когда он сам на тебя смотрит…”
Йепра был одним из немногих ветеранов братства “Черных волков”. Он пришел в лагерь уже на пятый месяц войны, по слухам, сразу после того, как его дочь и жена погибли при взрыве Даньского химкомбината. Жуткое было дело — от той отравы, что производил завод, вымерло все в радиусе десятков километров. А какие расползлись болезни — это ж и сказать страшно. У самого Ворхи от чумы умерла мать, а сестры и братьев в живых и так уже не было…
Именно тогда в братство потянулись люди, и “Волки” смогли себя почувствовать не отрядом самоубийц, а настоящей армией. Несколько баз в горах начали принимать тех, кто хотел мстить ГДЮ, мстить, не считаясь ни с чем: ни с чужими, ни со своей жизнью. В войсках Союза братьев называли “опасными мертвецами”. И они действительно были таковыми.
С тех пор Йепра готовит солдат к диверсионным вылазкам и сам водит карательные бригады. Иногда, кто-нибудь из них возвращается назад, но куда чаще — только сам бригадир. Смерть благоволит своему двойнику…
С год назад, уж неизвестно каким образом найдя лагерь, к “Волкам” заявился некий генерал берской армии, похоже, только что в таковые произведенный. “Я, — говорит, — назначен командующим вашим подразделением”. Ворха усмехается и спрашивает: “А кто это взял на себя право нас контролировать?”. “Берская армия”, — отвечает.
Йепра тогда генералу-то и сказал: нет, говорит, уже никакой берской армии. Есть лишь партизанствующие отряды, которые рано или поздно либо будут полностью уничтожены, либо придут к нам. Кстати, и у тебя, генерал есть выбор: или переходишь под командование братства и рассказываешь, как нас нашел, или извини. Мы не можем позволить всем кому ни попадя расхаживать по нашим военным объектам.
Нет, те, кто его посылал, плохо представляли себе дисциплину “Черных волков”: раз вошедший в лагерь может выйти только в двух случаях: на задание или в смерть. На задание генерал так никогда и не вышел…
Ворха неторопливо прошелся до строя потенциальных братьев, кивнул Йепре. Тот кивнул в ответ и продолжил своим змеиным шепотом:
— Люди живут для того, чтобы умереть. “Черные волки” не живут. Они уже умерли. Раз вы сюда пришли, то должны были быть к этому готовы. Повторяю, братья не живут, они существуют, чтобы дать умереть другим. Когда “волки” завершают свое дело, они больше не нужны, и им позволено перестать существовать. Но до этого они — часть братства и братство — часть них. Теперь вы — часть нас. С чем и поздравляю…
— Аннушка! — закричала тетя Мари, заглядывая в темную комнату, — ты почему еще здесь? Быстрее в подвал!
Аня нехотя выбралась из теплой кровати, взяла с тумбочки заранее приготовленную сумочку и сонно поплелась вслед за тетей Мари. Она очень не любила ночные бомбежки, из-за которых надо было прятаться в подвал, а еще сильнее она не любила, когда ее называли Аннушкой.
Тапки куда-то запропастились — Аня никак не могла их отыскать: ни под кроватью нет, ни под столом…
— Да ты что, — почти заплакала тетя Мари, — нельзя же так долго, Аннушка. Пошли скорее.
Аня вздохнула и подчинилась. Ей было жалко тетю. Сама Аня бомбежек не боялась и, будь ее воля, никуда бы от них не пряталась. “Все решает Бог”, - очень серьезно заявляла десятилетняя девочка, и старшие на это только вздыхали. Старшие — это мама, мамина сестра тетя Мари и соседка тетя Дарина.
Раньше в двухэтажном доме номер семнадцать по улице Победы жило очень много народу: две дочки и сын тети Дарины, муж тети Мари Ялав и Анины папа и брат Алька. Еще жила бабушка Банна с внучкой, но они уехали в самые первые дни войны; уехали и дети тети Дарины. А папу, Альку и дядю Ялава забрали в армию.
Аня быстро пробежала вниз по холодным каменным ступенькам и плюхнулась на свой матрац. Напротив сидела тетя Дарина с маленьким Стесаном. Он родился уже после начала бомбежек — пять месяцев назад. Тетя Дарина качала на руках малыша, смотря на осыпавшуюся со стены известку.
Когда дверь открылась, и внутрь вошли мама с тетей Мари, она вздрогнула.
— Когда же это кончится, — устало сказала мама, опускаясь на холодный матрац рядом с Аней, — ну ведь должно же когда-нибудь.
— Ага, — вздохнула Мари, — как для Раджичей. Поди теперь и щепок-то от дома не найти.
— Щепки можно найти всегда, — заявила Аня, но на нее никто не обратил внимания.
Дом Раджичей, тот, что стоял за два квартала отсюда, разметало прямым попаданием ракеты с неделю назад. После этого случая из деревеньки потянулись последние жители. Шли в Снеград — столицу Берска Краевы, как будто там меньше бомбят…
— По крайней мере в городе было бы спокойнее, — убеждала маму тетя Мари, — там не ходят по домам куланские бандиты. Да и бомбят, в основном, военные объекты. Отсиделись бы…
— Мы дожили до того, что радуемся, когда стреляют не по нам, а по нашим мужьям, — подала голос по-прежнему смотрящая в одну точку Дарина. Мы радуемся, когда убивают других…
— Дарина, ты с ума сошла, — закричала Мари, — ты хоть сама понимаешь…
Стесан проснулся и заплакал.
— Тихо, - качая головой, сказала мама, — успокойся Мара. Мы все просто устали.
Аня закрыла глаза и представила себе летящие в ночном небе вражеские самолеты: черные с намалеванными акульими мордами и синими звездами на боках — как их показывали по телевизору. А потом они стали невидимками, и видны остались только усмехающиеся акульи пасти. Зря смеются, — подумала Аня, — они ведь не знают, что папа, Алька и дядя Ялав их все равно видят. Она представила, как с земли потянулись огненные линии, которые жгут враз проявившиеся самолеты, не давая никому из них уйти. А рядом с красивыми зелеными пушками стоит папа и подмигивает ей. Он-то знает, что это Аня ему помогает.
Аня тоже подмигнула папе, и тут проснулась.
В подвале было темно. Ну то есть не просто темно, а как будто в воздухе специально рассыпали сажу. Все спали, не слыша, что снаружи, где-то совсем недалеко гулко бухает. Ну и пусть не слышат, - решила Аня, - а то опять волноваться начнут.
Она пошарила рядом с собой и нашла сумочку. В ней лежало четыре листочка бумаги, карандаш и маленький фонарик. Аня включила его и, пока еще сон не забылся, стала зарисовывать акульи самолеты и пушки, стреляющие по ним с земли.
Под рисунком Аня подписала: “Я не знаю, кто виноват в том, что нас бомбят, и когда это кончится, но это неправильно, и так случиться и с колумбийцами”.
Случилось однажды — не вступил с Юкунэ в бой Дракон. Заговорил он со старцем, так его спросив:
— Зачем, Юкунэ, рубишь ты головы мои, жалости не зная? Чем провинился я перед тобой и родом твоим?
И ответил ему Юкунэ:
— Затем, что убийца ты.
— Но и ты много раз лишал врагов своих жизни, - сказал на то Дракон, - а голов ты мне срубил числом сто сто раз. Где же небо меж нас раскололось?
Усмехнулся тогда Юкунэ и меч свой Секу из ножен вынул:
— Там где зло разошлось с добром, там и мы начали спор свой.
Так сказал он.
А Дракон крыла сложил и думал над тем.
Когда уж время всякое вышло, зажглись глаза людоеда желтым огнем, и молвил он:
- Не верю я тебе, старец, что рожден добром ты.
И убил Юкунэ.
Кеса улыбался.
— Вам все равно не на что надеется, — заявил Кларк, глядя в глаза капрала полным холодной ненависти взглядом. — Мой дом охраняется, так что на звук выстрела непременно прибегут. Я не знаю, кто вам помог проникнуть сюда, но абсолютно уверен, что повторить этот трюк при отступлении не удастся.
Он говорил что-то еще: ровно, веско, с расстановкой. Кеса не слушал. Он не знал инглийского языка.
“А хорошо он держится, — подумалось капралу, — треплется так, как будто по радио выступает. Только глаз его и выдает”.
Левое веко Кларка действительно периодически нервно дергалось и ломало тем самым монолитность каменного облика главкома ГДЮ. Но сам обер-полковник, казалось, ничего не замечал.
— … ваш режим. Нападение на куланскую общину противоречило нормам международного права и мы вынуждены были вмешаться…