Дмитрий Захаров – ДЕНЬ БЛИЗНЕЦОВ (страница 1)
Дмитрий Захаров
ДЕНЬ БЛИЗНЕЦОВ
На краю мира, так далеко, что и за всю человеческую жизнь не дойти, скрытая облаками от глаз любопытных, есть гора Шика — самая высокая из сотворенных. За плотной стеной сизых туч, на вершине ее, сидит, устремив в себя взор, старец Юкунэ — отрубающий головы Дракона.
Волосы в бороде его редки, как тепло зимой, а глаза давно уже не различают день и ночь. Он очень стар.
Сто веков убивает Юкунэ Дракона. Сто веков Дракон возвращается. И когда вновь приходит время, взмахнув своим любимым мечом, именем Сека, срубает старец новую голову. Тогда кровь людоеда капает вниз, и по всему миру начинают расцветать маки.
Они сидели среди осколков кирпича и ели мороженое. А кругом стояли пустые коробки домов — старые умирающие коробки с вырванными кусками. Кажется, некоторые из них были живы, и последние капли боли сочились из высосанных неведомой силой окон. Холодный ветер носил туда-сюда падающие с неба сероватые крупицы — еще немногочисленные.
— И давно ты здесь, — спросил Кеса, с сочувствием поглядывая на молодого белобрысого парня, заедающего мороженое тушенкой из его котелка.
Тот поднял глаза на перепачканную сажей физиономию капрала. Видимо, попробовал сосчитать, но не смог.
— Не знаю, — наконец, признался он, — с самого начала мы тут. Как они “Золотыми стрелами” все вокруг Чердына пожгли, так и…
Он замолчал и стал смотреть в стену.
Кеса покивал. “Значит, чердынский гарнизон сожгли, — подумал он, — а ведь, черт побери, долго они продержались, не в пример нам”.
Где-то на окраине заухало. Взрываться там уже давно было нечему, а значит и стрелять особого смысла не имело. Однако, канонада не смолкала.
— И часто так лупят? — поинтересовался Кеса, считая вспышки “Копий”.
Вацлав усмехнулся:
— С тех пор, как мы завалили пару “Эмов” и грузовик с пехотой — часто… — он задумчиво пожевал. — А ублюдки из Союза неплохо устроились. У них в грузовухе мало того, что мороженое это в холодильничке переносном оказалось, так еще и фрукты всякие, ягоды… С неделю едим… — он закашлялся.
Кеса внимательно на него посмотрел. “А ведь у паренька туберкулез”, — подумал капрал.
Откашлявшись, Вацлав резко помрачнел.
— В тот же день Йени порезало…
“Да, — вспомнил Кеса, — я видел его труп. Только вряд ли его порезало, скорее, порвало”.
— Сволочная смерть, - вздохнул капрал.
— Сволочная, - согласился Вацлав.
Помолчали.
— А сигарет вы в том “Эме” не нашли?
— Не-а, некурящие попались гады…
Они говорили: “Мы приехали, чтобы помочь вам”, “это наш долг”, “нужно остановить агрессию ГДЮ2 ” и еще много чего в том же роде. Но все это было вранье, уж вы мне поверьте.
Сюда приезжали только с двумя целями: отстаивать свои ублюдочные взгляды — розовые и красивые — или пытаться заработать на нас, союзных гадах, да брошенном барахле пачки хрустящей “листвы”. Других не было.
Добровольцы… помет козлиный.
Многие из выживших в первую неделю потом пытались убраться обратно, да только вот не у всех получалось. Те же, кто оставался — эти, в основном, из офицерья иностранного были — делались такой жгучей сволочью, что даже свои от них шарахались.
А радио все истошно надрывалось: “Наши братья”, “мужественные сыновья братской державы”, “патриоты”. Сказал бы, где я видел таких патриотов…
Помнится в сентябре меня вызвал к себе хорунжий Джагич и всучил четверых добровольцев. Я, еще их не увидев, особой радости не испытывал, а уж как посмотрел…
Четыре обезьяны — слегка человекоподобные. Один с почти налысо забритым белобрысым затылком — пацан лет двадцати. Стоит, что-то жует и ухмыляется, думает, видать, что поразвлечься приехал, в крутых ребят поиграть. Второй тоже молодой, под двадцать пять, наверное. Больше похож на нищего. А может и на хиппаря какого. В лоскутках дурацких весь, сапоги с дырой в голенище с полкулака, да еще знак этих — которые оружия не признают — на шее. Он-то думаю, чего здесь потерял. Третий бравый весь из себя — в форме скифского капитана. Глаза у него в черепушке словно как утонули и смотрят оттуда синими дырками. А вот четвертый… Нет вообще ничего о нем не помню: ни как выглядел, ни как звали. Его в первый же день осколком “Копья” срезало. Через грудь можно было потом хоть телевизор смотреть…
Не хотел я их брать. Кому охота на себя еще четырех мертвецов вешать? Они же и недели у нас не выдержат, это вам не по телеящику картинки рассматривать.
Ну, думаю, хоть офицер выживет, и то ладно. Только ни черта подобного не случилось. Скифа переехал “Гепард” Союза уже на третий день. Да-а… танки в поле — для пехоты гиблое дело. У нас тогда всего две “базуки” на пятьдесят человек было. Как вспомню, мать их…
Сам не понял, какого козла выжил. Очухался — меня взрывом головой о камни приложило — смотрю, только рука оцарапана, да затылок в крови. В общем, жить можно.
Кое-кому тоже повезло. Этот белобрысый — Вчеслав, — схоронился в окопе. Еще человек пять с ним.
Танков мы тогда пять штук пожгли: два “Гепарда” и три колумбийских “Индепендента”. Ну это-то дерьмо, а не машины — в Штатах только и умеют в президентскую постель лазить. Солдаты из них, как из меня узкоглазый хаец, а танки тяжелые и по-идиотски бронированные. Одно разве что — на парадах, наверное, хорошо смотрятся.
Так-то вот. А хиппаря нашего в плен взяли… говорят, ногу ему оторвало.
Вчеслав у меня еще месяца три оставался. Пацан как пацан. Из западных скифов. Я ему говорю: “Зачем ты, помет козлиный, сюда приехал? Звал тебя, что ли кто?”. А он насупится: “Я, — говорит, — гдюшников ненавижу. Сегодня они на вас напали, а завтра, может, и к нам заявятся”. Идейный…
Его к нам воевать какая-то партия отправила — из тех, что Союз на дух не переносят. Никого не спросил, уехал и все. Мать там, наверное, с ума сходила… Несколько раз пытался его домой отправить, но разве я ему указ. Остался.
Ничего не попишешь, пришлось делать из него пехотинца. Через пять недель Вчеслав мог уже на равных тягаться с регулярной гвардией, через семь — с двумя регулярными гвардиями, а через девять…
Через девять его зарезала стерва из союзных командос. Прикинулась, дрянь, куланкой раненой. Вчеслав к ней, видать, и подбежал — помочь, мать его…
Это мне так думается. Я ведь только труп его и видел — с перерезанным горлом. Ну и командос та, которую я подстрелил, в куланской тоге была. Стало быть, где-то так…
Потом долго отойти не мог. Все думал о том, что надо написать семье этого скифа. Да куда писать-то? Я же ни адреса, ни даже где их посольство, не знаю. Так и не написал…
Сыновья братской державы, мать их…
Мина все-таки не сработала. Видимо, прав был Иста, когда говорил, что макдонские мины никуда не годятся и лучше уж купить пару дорогих скифских бомб, чем возиться со старым железным хламом. Но кто его тогда слушал? Впрочем, все хотели как лучше…
Сизан Аганович вздохнул и снял с плеча автомат.
— Пошли, — бросил он двоим в камуфляжной форме, — придется взрывать вручную.
Солдаты затушили папиросы и, подхватив с пола автоматы, быстрым шагом потопали за командиром.
— Значит так, — не поворачиваясь, сказал Сизан, — никуда не сворачиваем, ни на что не отвлекаемся. Главное — пробиться хоть к одной мине. И рвануть ее. Будем надеяться, что остальные сдетонируют.
Солдаты молча кивнули. Говорить считалось плохой приметой.
— Нет, ты только посмотри, — закатывая глаза и брызжа слюной, высказывал заместитель командующего маннскими силами ГДЮ Гросс своему колумбийскому коллеге. — Опять “Черные волки”! Три плохо вооруженных мужика с волчьими головами на рукавах разносят вдребезги форпост наших сил. Ты только вдумайся — семьдесят шесть убитых! Это против трех-то.
Гросс продолжал ходить туда-сюда, верещать и периодически дергать лежащую на столе разорванную камуфляжную куртку с эмблемой “Черных волков”.
Уирнер не особенно вслушивался. Он задумчиво курил хорошую хайскую сигару (терпеть не мог плохой табак) и размышлял над тем, говорить или нет этой хитрой лисе под личиной неряшливого толстячка о навигационном оборудовании. Том навигационном оборудовании, которого теперь нет, как нет и склада оружия, о котором союзники тоже ничего не знали…
Если сказать — скандал будет до небес. Начнется крик о двойной игре Соединенных Штатов. Кто-нибудь обязательно потребует объяснений. С другой стороны, если молчать, а в это время Гроссу удастся обо всем пронюхать самому, станет еще хуже. Тут уж недалеко до распада коалиции.
— … и хоть бы кто из них видел это. А то увязли здесь, и вот уже почти четыре года не сдвинемся с мертвой точки. Теперь еще “Волки”…
— Вчера они уничтожили наш конвой на Слатинской дороге, — неожиданно сказал по-прежнему смотрящий в одну точку Уирнер. — Так что боеприпасов можно не ждать.
Гросс недоверчиво сощурился:
— А можно узнать, что ваш конвой там делал? Он же, если мне, черт подери, не изменяет с поджелудочной железой память, шел по шоссе Славных. Какого тогда ему понадобилось сворачивать в беспросветную глушь, где берсы с куланцами режут друг друга на поясные ремешки?