Дмитрий Волченко – Монеты 1985 года (страница 8)
Новосибирск, 2015
Выслушав рассказ Ольги Холодовой, я задумался, снова закурил и, пуская клубы дыма в потолок, попробовал проанализировать услышанное. Картина складывалась немного странная, явный намек на 1985 год и детская фотография ватаги подростков, совсем еще детей.
– Вы связались с остальными парнями, снятыми на фотографии?
– Да, но не все так просто.
– В смысле?
– До Сергея Крокуса дозвониться оказалось очень сложно, он в Санкт-Петербурге сделал достаточно серьезную карьеру, и все, чего удалось добиться, – получить телефон вечно занятого адвоката, начинающего разговор со слов: «Что моему клиенту вменяют в вину?»
– Карьера в бизнесе?
– Да, в нефтяном.
– Тогда понятно, годами отработанная тактика на угрозы со стороны фискальных органов.
– Приведшая в итоге к исчезновению Крокуса.
– Славу Бутова тоже не удалось найти?
– Удалось, он должен был прийти к нам сегодня утром. Никто ведь не ожидал, что через несколько недель после первого случая люди начнут пропадать один за другим.
– Ладно, кто у нас остался? Петя Новицкий и Саша Кочетков – что с ними?
– У Новицкого жизнь непросто сложилась, отслужив в армии, устроился на завод, после нескольких курсов реабилитации от алкогольного отравления ударился в религию, по слухам, монашествует где-то в Иркутской области, но где точно, мы пока не узнали.
– Кочетков?
– Там тоже все непросто. Благодаря поддержке папы-генерала служит в Кремлевском полку, все попытки связаться оборвались на штабе командования, на допрос вызвать не дают, высылайте, говорят, вопросы, мы дадим вам ответы. Когда-нибудь.
– Однако без них вряд ли что-то прояснится. Можно, конечно, других ребят со двора поискать и поспрашивать, но через тридцать лет, мне кажется, это будет достаточно сложно… Как вы, кстати, на меня вышли?
– Мама Панина вспомнила, что в компании, запечатленной на фотографии, был еще один мальчик – Дима, сосед Новицкого по площадке, дальше – дело техники, установить подростков, проживавших в 1985 году в одном доме с Новицким было несложно. Главное, что у тебя теперь стопроцентное алиби и причин дальше тебя задерживать нет. Ты извини, что оставили здесь на ночь, сумбурно все получилось, – без особого раскаяния сказала Ольга.
– Не смертельно, опять же детство давно не вспоминал. Я попробую чем-нибудь помочь, вдруг припомню еще что-то, вдруг встречу кого…
– Только без самодеятельности, хорошо?
– Хорошо, – ответил я и задумался, не рассказать ли Ольге про свой сон перед ее приходом, но потом решил, что как-то это глупо что ли…
Новосибирск, 1982
Любовь Васильевна собиралась на работу. С недавнего времени этот ежедневный ритуал сильно изменился. После тридцати лет она оставалась одинокой, но нисколько об этом не беспокоилась, отдавая все душевные силы ученикам, только два года назад в семье старшего брата случилось несчастье: внезапно заболела и сгорела за несколько месяцев его жена, оставив черноглазую, как и она сама, дочь.
Брат был сильным, глубже залегли морщины вокруг глаз, но в целом он держался, а через несколько месяцев рядом появилась женщина помоложе. Сначала все за него порадовались – хоть и немного времени прошло, но не оставаться же мужику бобылем. Да вот характер его новая спутница имела несносный, постоянно стремилась командовать всеми вокруг.
Через год у них родился сын. Любовь Васильевна приехала в родной Иркутск и страшно удивилась, посмотрев на Настю, дочь брата от первого брака. Видно было, что ее затюкали, держа за бесплатную няньку и прислугу. Любовь Васильевна попыталась поговорить с братом, но тот только отмахнулся – мол, не лезь. Имея при всей своей доброте характер достаточно сильный, Любовь Васильевна взяла с собой Настю на день, чтобы навестить тетю в деревне недалеко от Иркутска, и предложила переехать в Новосибирск. Девочка сначала отнеслась к ней недоверчиво, но талантливый педагог знала, как растопить лед, да и в мыслях у нее не было ничего, кроме желания спасти племянницу от мачехи-тирана. Они обо всем договорились, и глаза девчушки тихо засветились надеждой.
Тем же вечером Любовь Васильевна составила разговор с братом, который не стал особенно возражать. Возвращаться в Новосибирск Любовь Васильевна планировала следующим утром, она помогла Насте собрать вещи, вместе с ней съездила на такси на вокзал и купила второй билет в том же вагоне. Наутро их никто не провожал, они быстро оделись, дошли до остановки автобуса, на вокзале позавтракали в буфете и вышли на перрон, искрившийся инеем в свете фонарей. В поезде сели друг напротив друга возле окошка в боковой секции плацкарта. Настя схватила Любовь Васильевну за руку, и та почувствовала, как колотится у девочки сердце. Поезд тронулся, и вдруг появился отец Насти. Он бежал рядом с их окном, махал рукой и плакал. Девочка тоже заплакала навзрыд, но Любовь Васильевна ее успокоила, а поезд тем временем набирал ход, увозя их Новосибирск.
Теперь в доме Любови Васильевны появилось девятилетнее беспокойство, раз и навсегда изменившее ее жизнь, и хотя далеко не все было радужно и беззаботно, она поняла, что именно этого ей не хватало долгими одинокими вечерами…
Новосибирск, 1985
Как это ни странно, Миша действительно согрелся уже через несколько минут после того, как они с незнакомцем поднялись на железнодорожные пути, забравшись по крутому склону рядом с тоннелем, который выходил между гаражей на улицу Железнодорожную. Миша знал, что нужно идти навстречу поезду, но никак не мог приноровиться к ходьбе по шпалам: если наступать на каждую, шаги получались слишком короткими, а если шагать через одну – слишком длинными. В конце концов он все-таки приспособился держать темп за незнакомцем, который сноровисто шагал впереди. Миша снова поймал себя на мысли, что ему совсем не страшно и абсолютно не хочется убежать. Было в незнакомце что-то интересное, какое-то неуловимое ощущение тайны и приключения, Миша почти почувствовал себя героем книги, шагая навстречу неизвестности.
Сзади налетел товарняк, они услышали его издалека, мощный луч прорезал темноту, скудно освещаемую редкими фонарями. Когда поезд проносился рядом с ними, мощные потоки воздуха подталкивали Мишу в спину, грохот стоял неимоверный, но Мише все очень нравилось.
– Согрелся? – спросил его незнакомец, когда товарный поезд скрылся за горизонтом.
– Вполне! – улыбнулся Миша.
– Тебя как зовут-то?
– Миша.
– А меня Владлен, знаешь, что это за имя?
– Нет, – поразмыслив, ответил Миша.
– Образовано от Владимир Ленин, бабушка моя ярой коммунисткой была, она и назвала.
– Красиво! – сказал Миша.
– Наверное, – ответил незнакомец. – Далеко идти осталось?
Миша оглянулся и увидел вдалеке слева очертания Калининского универмага.
– Половину прошли.
– Вот и хорошо, вторая половина всегда быстрее проходит, – улыбнулся незнакомец, и они продолжили свой путь по шпалам…
Новосибирск, 1982
Поднять Настю с постели было непростой задачей, освоившись на новом месте, девочка оказалась настоящей «совой», по вечерам долго не могла уснуть, а утром накрывалась одеялом с головой и делала такое страдающее лицо, что как-то раз Любовь Васильевна и вовсе оставила ее дома.
В это утро Настя, в конце концов, сползла с кровати и, потирая глаза, спросила:
– А Миша к нам больше не вернется?
– Почему ты так решила? – похолодев, спросила Любовь Васильевна.
– Его уже так долго нет, столько обычно не болеют, – ответила Настя.
– Вернется, куда он денется, иди умывайся, – сказала Любовь Васильевна, мысленно возвращаясь к тому, что долго не давало ей уснуть прошедшей ночью.
Мама Миши в последнее время стала как будто прозрачной, опаздывала на уроки, чего с ней раньше никогда не бывало, отвечала невпопад. Все понимали, как сильно она переживает за сына, а вчера она рассказала Любови Васильевне, что и второго курса лечения оказалось, по словам врача, недостаточно, и Мишу оставляют в больнице еще на месяц. Любовь Васильевна забегала к Мише несколько раз в неделю и каждый раз недоумевала – ребенок чувствовал себя абсолютно нормально, что еще там лечить? Вместе с тем, Миша с каждым днем становился все более замкнутым и совсем перестал улыбаться, что-то все же было не так, но что?
Наверное, Настин вопрос стал последней каплей, но в то утро Любовь Васильевна отбросила сомнения, пока девочка умывалась, подошла к телефону, стоящему возле дивана, и набрала номер по памяти. Звонить этому человеку ей не очень хотелось, он показывал к ней слишком живой интерес, а сам точно не был героем ее романа, но сейчас это могло пригодиться. После нескольких гудков в трубке раздался уверенный голос заместителя главного врача горбольницы:
– Алло?!
– Доброе утро, Андрей Константинович!
– Доброе, Любовь Васильевна!..
Новосибирск, 2015
Покинув «гостеприимные апартаменты» на Серебрениковской, я вышел на крыльцо и с удовольствием вдохнул морозный осенний воздух. Все-таки ограничение свободы – вещь суровая, даже понимая, что вряд ли меня задержат надолго, неполных суток под замком мне хватило, чтобы понять, что лишение свободы – это страшное наказание.
Телефон, который вернула мне Холодова, включать не хотелось – абсолютно предсказуемо придется разобрать не один десяток пропущенных звонков. Подождет, решил я и неспешно пошел в сторону метро. Я ощущал себя вполне способным сесть за руль – заберу машину, доеду до работы, там со всем и разберусь.