Дмитрий Волченко – Монеты 1985 года (страница 9)
Подойдя к метро, я понял, что спускаться в него не буду – по времени пешком до дома примерно столько же, сколько на транспорте через площадь Калинина, такая вот забавная штука. Внаглую перебежав Красный проспект, я пошел по улице Ленина в сторону бывшей гостиницы «Сибирь», нынче гордо именующейся «Азимут», по дороге осмысливая рассказ Ольги. Бред какой-то, хотя, как сказала героиня фильма «Крутые стволы» с Кристофером Ламбертом, реальность обычно жестока, когда дело касается именно твоей задницы…
Я шел достаточно быстро, вспоминая двор на Линейной и компанию мальчишек, с которыми играл в детстве. Познакомил меня со всеми Сережа Крокус, он жил на третьем этаже, и у нас дружили родители. Остальные ребята или жили в том же подъезде, или учились с Крокусом в одном классе. Заводилой однозначно был Панин. Вспомнились наши баталии в овраге, после очередного показа по телевизору «Трех мушкетеров» была просто эпидемия пропажи из домов полиэтиленовых крышек от стеклянных банок. В середине крышки делался аккуратный разрез крест-накрест, в него вставлялась ветка, и получалась почти настоящая шпага.
Я вышел на Владимировскую и, поскольку 24-й троллейбус как раз подошел к остановке, единым махом преодолел расстояние до ДК Кирова, ныне Заволокина. Издалека увидев любимый автомобиль, невольно улыбнулся. Многие меня не понимали, но хищный прищур универсала «Ауди» неизменно вызывал во мне трепетное чувство. Открыл машину, сел, завелся и с удивлением услышал стук в стекло дверцы. Повернулся и оцепенел – рядом с машиной стояла Инга Зверева, та самая, что сделала в свое время фотографию, которую оставляли вместе с монетами после пропажи очередного человека…
Новосибирск, 1982
Телефонная связь в Советском Союзе была делом тонким, иногда без нее оставались целые жилмассивы, на три дома общей сложностью из двадцати пяти подъездов и более тысячи квартир приходилось шесть телефонов-автоматов, два из которых стабильно не работали.
А вот в кабинете заместителя главного врача горбольницы стояло целых три аппарата. Один общечеловеческий, с городским номером, один без телефонного диска, подсоединенный к коммутатору, и третий тоже без диска, черного цвета – прямая связь с представителями власти. На этот раз требовательно, парализуя волю, начал трезвонить именно черный. Андрей Константинович поморщился, но все же снял трубку, сразу слегка отодвинув ее от уха. В трубке орали. Требовательно, напористо орали. Терпеливо выслушав властную тираду, Андрей Константинович дождался паузы, а затем абсолютно спокойно сказал:
– Я Вас услышал, давайте договоримся так – я закрываю глаза на нарушения врачебной этики и даже не препятствую дальнейшим экспериментам Вашей протеже, но пациента, который меня заинтересовал, придется выписать!
Из черной трубки снова понесся гневный крик, тем не менее, накал страстей спадал, и Андрей Константинович удовлетворенно улыбнулся – скоро Миша, ученик неземной учительницы литературы Любови Васильевны, будет дома, похоже, не судьба ему пропасть залеченным экспериментальными лекарствами в рамках «милой» программы по испытанию психотропного оружия нового поколения на случайно отобранных людях разных возрастов…
Северск, 2015
Как нередко случалось в этом полузасекреченном городке в самом сердце Сибири, ей снилась Алина Григорьевна. Наверное, потому что хоть какое-то смутное ощущение дома у нее возникало только здесь, а Алина Григорьевна была ярким воспоминанием из детства.
Физической культуре в закрытом интернате, куда ее привезли с завязанными глазами глубокой ночью сквозь туман и моросящий весенний дождь, уделяли больше половины всего времени. Преподавателей было двое – Всеволод Михалыч и его жена Алина Григорьевна. Всеволод Михалыч был хорошим тренером, особенно когда дело касалось ходьбы на лыжах и игр с мячом, вот только часто распускал руки, и, зная его манеру застигнуть кого-нибудь в раздевалке, они быстро выработали стратегию «меньше трех не собираться», – как ни странно, это был один из первых моментов на пути к сплочению в этом недобром месте. Поговаривали, что Всеволод Михалыч раньше работал в школе в большом городе, но одна из старшеклассниц подала на него заявление в милицию, обвиняя в домогательствах, так он и попал в эту дыру.
Алина Григорьевна их жалела, старалась поддержать улыбкой, никогда не изводила упражнениями на износ и до упаду. Они тоже ее жалели, видя, что вытворяет муж у нее на глазах. Однажды у нее не выдержало сердце, прямо на занятии она сползла по стене, к которой прислонилась, отмечая что-то в журнале, и, виновато улыбаясь, закатила глаза. Они сначала растерялись, а потом бросились искать кого-нибудь взрослого, тот нашел медика, но было уже поздно…
Когда Всеволод Михалыч, вернувшись с похорон, на первом же уроке снова стал с двусмысленными шуточками распускать свои нескромные руки, они, не сговариваясь, схватили тяжелые баскетбольные мячи и, скорее всего, забили бы его до смерти, если бы он, перепугавшись, не убежал от них по стеночке и не поднял шум. Ворвавшиеся в спортзал воспитательницы уложили всех тычками дубинок на пол, но особых репрессий за эту выходку, как ни странно, не последовало, а Всеволода Михалыча они больше никогда не видели…
Новосибирск, 2015
– Привет, Инга! – сказал я, открыв боковое стекло.
– Я тебя узнала, – довольно ответила Инга. – Привет!
– Ты откуда здесь? – спросил я.
– У меня тут свекровь от первого брака, я ее время от времени навещаю.
– Забавно – свекровь от первого брака, – улыбнулся я.
– Ну а как еще сказать? – неожиданно смутилась она.
– Не обращай внимания, это профессиональное, я ведь филолог по образованию…
– Да?! Журналистика? – заинтересовалась Инга.
– Да нет, – отмахнулся я, – учитель иностранного языка, в дипломе для красоты написали «Немецкая и английская филология».
– А, понятно, – улыбнулась Инга. – А ты здесь откуда?
– А я здесь живу уже лет семь-восемь, вот в этом подъезде, – показал я на крыльцо у себя за спиной.
– Интересное место, – сказала Инга, – неоднозначное, но ко всему близко, в разные стороны выехать можно, да и Заельцовский парк рядом.
– Хорошее место, – сказал я. – Пытался сменить его на другое, через год вернулся.
– Надо же, как тебя затянуло. Может, посидим где-нибудь, поболтаем?
– Давай, – ответил я. – Ближе всего до «Каскада», наверное. Садись!
– Нет, спасибо, я на своей машине доеду.
– Ладно, там встретимся.
Новосибирск, 1985
Когда Миша и незнакомец, назвавшийся Владленом, добрались до вокзала «Новосибирск Восточный», было уже совсем поздно, но Владлен уверенно подошел к расписанию электричек, висевшему на стене, глянул на часы, поддернув левый рукав, и удовлетворенно кивнул.
– Через 10 минут последняя электричка, вовремя мы пришли.
– А куда мы поедем? – спросил Миша.
– До Мошково, – ответил Владлен, – там разберемся, куда дальше.
С чем он собирается разбираться, Мише было не очень понятно, но он понимал, что если бы не его новый знакомый, он бы сейчас так и замерзал, запертый в кладовке на стройке, поэтому не задавал вопросов и не просил отпустить домой, опять же, все, что с ними происходило, было похоже на приключение. Скоро и вправду подъехала электричка, они зашли в полупустой вагон, Владлен выбрал двухместную скамейку сразу возле входа, запихал под нее рюкзак, сел к окошку и жестом пригласил Мишу сесть рядом. Затем он протянул Мише деньги и сказал:
– Я что-то устал немного, подремлю, разбудишь за две остановки до Мошково?
– Ладно, – ответил Миша. – А деньги зачем?
– Если контролеры по вагонам пойдут, заплати за билеты, будут спрашивать, скажи, что я – твой дядя из деревни.
– Понял, – кивнул Миша, а Владлен завернулся в куртку, надвинул капюшон так, что лицо оказалось почти закрыто, и прикрыл глаза, но Миша почему-то знал, что он совсем не спит и слышит все, что происходит в полупустом вагоне поезда, выезжающего из города в бескрайние сибирские просторы…
Северск, 2015
Она проснулась в семь часов и три минуты утра, как обычно просыпалась, если не надо было поставить мысленный будильник на какое-то другое время. А так она открывала глаза ровно в тот момент, когда на часах светился ее позывной. Когда-то первым признаком возвращения к жизни у маленькой девочки стало острое желание не забыть, как ее зовут, как назвала ее мама, которую она никогда не видела.
Все вокруг работало на обезличивание, друг к другу позволяли обращаться только по номерам позывных, которые им давали по какой-то никому не ведомой логике. Тогда она и придумала связать номер своего позывного с собственным полным именем и отчеством: Елкина (начинается с седьмой буквы алфавита) Ольга (ноль и О пишутся одинаково) Васильевна (В – третья буква алфавита). А чтобы закрепить все это в памяти, приучила себя просыпаться ровно в тот момент, когда на часах светился ее позывной. Несколько раз она оказывалась совсем на краю и остатками сознания до последнего цеплялась за воспоминание о позывном, в котором было зашифровано ее имя, и, может быть, это помогало, может, таково было стечение обстоятельств, а может, вмешивалась какая-то высшая сила, но пока она не переходила черту и возвращалась с не самыми тяжелыми потерями.
Эту свою тайну она доверила когда-то одному-единственному человеку, он не подвел ее и хранил секрет очень бережно, сам же, в минуты, когда они бывали только вдвоем, иногда шутя называл ее Елкой. Ей нравилось, скорее, даже не само прозвище, а то, как он его произносил – с улыбкой, поблескивающей искорками озорства…