Дмитрий Воденников – Иван Бунин. Жизнь наоборот (страница 15)
Не то было в Иудее.
В мире нет страны с более сложным и кровавым прошлым. В списках древних царств нет, кажется, царства, не предавшего Иудею легендарным бедствиям. Но в Ветхом Завете Иудея все же была частью исторического мира. В Новом она стала такою пустошью, засеянной костями, что могла сравниться лишь с Полем Мертвых в страшном сне Иезекииля. Ее необозримые развалины ужаснули самого Адриана. Что Навуходоносор перед Титом или Адрианом! Навуходоносор «пахал Сион». Тит «выше стен» загромоздил его трупами. Приближение его было приближением воинства Сатанаила. Тучи сгустились, спустились над храмом Соломона, и, в гробовом молчании, сами собой распахнулись бронзовые двери его, выпуская воинство Иеговы. «Мы уходим!» – сказал Иудее неведомый голос. А при Адриане внезапно распалась гробница Давида, и «волки и гиены с воем появились на улицах пустынного Иерусалима». То был знак близкого возмездия за последнее отчаянное восстание иудеев, перебивших на Кипре около трехсот тысяч язычников, в ветхозаветной ярости пожиравших мясо убитых, сдиравших с них кожу на одежды… И чудовищно было это возмездие!
Однажды Вера Николаевна спросила Бунина, когда он достал записную книжечку и записал в ней что-то: «Ты много записываешь?»
«Нет, очень мало», – ответил он. В ранней молодости он пробовал, думал, по совету Гоголя, что все надо запомнить, все записать. Но ничего путного не выходило. «У меня аппарат быстрый, что запомню, то крепко, а если сразу не войдет в меня, то, значит, душа моя этого не принимает и не примет, что бы я ни делал».
К вопросу о стихах. Есть неожиданное суеверное замечание (мне оно очень нравится: мы не знаем, когда стихи придут и придут ли) Бунина на восторженное восклицание Веры Николаевны, как он хорошо пишет, как точно передает чужую страну: «Это написано случайно, а вообще еще неизвестно, буду ли я писать». И перевел разговор на другое.
«Я тогда не обратила на это его замечание никакого внимания, но оно оказалось очень характерным для него».
…Впрочем, стоп. Рахиль, Рахиль. Она, как известно, была одной из жен патриарха Иакова. А кто же была еще одна?
И тут придется пропустить (чтоб потом вернуться) еще несколько историй и женщин. Потому что счастливое или разбитое любовью сердце – это все, конечно, прекрасно, но жена – это жена. Ей первое место в рассказе. Ну, в нашем случае, учитывая ниспадающее повествование, второе.
После очередного романа, закончившегося расставанием, Бунин думает о самоубийстве. Но справившись с собой, переезжает в Москву, затем оказывается в Одессе. И вот там и происходит эта встреча с красавицей греческого происхождения. Встречу с которой он и назовет солнечным ударом.
…Ширма была отодвинута, постель еще не убрана. И он почувствовал, что просто нет сил смотреть теперь на эту постель. Он закрыл ее ширмой, затворил окна, чтобы не слышать базарного говора и скрипа колес, опустил белые пузырившиеся занавески, сел на диван… Да, вот и конец этому «дорожному приключению»! Уехала – и теперь уже далеко, сидит, вероятно, в стеклянном белом салоне или на палубе и смотрит на огромную, блестящую под солнцем реку, на встречные плоты, на желтые отмели, на сияющую даль воды и неба, на весь этот безмерный волжский простор… И прости, и уже навсегда, навеки… ‹…› И город этот показался ему каким-то особенным, заповедным городом, и мысль о том, что она так и будет жить в нем своей одинокой жизнью, часто, может быть, вспоминая его, вспоминая их случайную, такую мимолетную встречу, а он уже никогда не увидит ее, мысль эта изумила и поразила его. Нет, этого не может быть! Это было бы слишком дико, неестественно, неправдоподобно! – И он почувствовал такую боль и такую ненужность всей своей дальнейшей жизни без нее, что его охватил ужас, отчаяние.
Рассматриваешь этот узор, как иногда рассматриваешь и узор собственной жизни, а там только на внешней стороне – птицы, пожарища и цветы, а на оборотной – путаница цветных нитей, и думаешь. Не было бы Анны Цакни, не было бы и рассказа «Солнечный удар».
Как-то даже забавно, по-детски эгоистично с твоей стороны (ну ты не то чтобы радуешься, просто отмечаешь про себя: это хищное читательское неуважение к счастью писателя, которого ты чтишь и читаешь): не было бы предыдущей несчастливой любовной развязки, а он ведь хотел жениться на Варваре Пащенко, о которой еще речь впереди или ниже (это как посмотреть на текст: если как на спускающуюся вниз и непрошитую, не простроченную еще ткань – то ниже, но мы еще расцветим ее, оживим), не было бы и Анны Цакни, а значит, этого одного из лучших рассказов русской прозы. Он чем-то похож на «Даму с собачкой». Я даже в который раз перечел «Солнечный удар», почему-то думая, что встречу сейчас в конце:
И казалось, что еще немного – и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается.
Разумеется, я перепутал бунинскую концовку с чеховской. (Что, кстати, опять повторюсь, неудивительно: в Бунине много сквозит чеховского – усвоенного и переработанного. Два слишком внимательных, родственных, конечно, писателя.)
У Бунина солнечный удар заканчивается опустошением. «Поручик сидел под навесом на палубе, чувствуя себя постаревшим на десять лет».
Как любой почти курортный роман, история с Анной Цакни начинается как водевиль. Конец XIX века, дочь грека Николая Цакни, недавно купившего газету «Южное обозрение». Издание убыточно, ему нужны известные авторы. «Вы будете для нас писать, Иван Алексеевич?» «Ну давайте попробуем, Николай Петрович».
Лето, волны, чайки, рыбаки продают свою морскую добычу, белые штаны, белое вино, молодая гречанка входит в комнату. Скоро наступит календарный двадцатый век. Бунин встречает свою новую любовь.
Но дальше уже не водевиль, а какой-то Федор Михайлович.
На своей первой свадьбе Бунин выходит после венчания не с невестой, а под руку с тестем. О невесте он забыл. (Страшно представить, что бы тут начала выкрикивать условная Настасья Филипповна. Но и без всякой Настасьи Филипповны на свадьбе произошел этот скандал. К тому же Анне многие шепчут, что жених позарился только на ее деньги. Но тут уже Достоевского теснит Островский.)
Но все неловкости замяли, и гости едут кататься на пароходе. Однако узор уже плетется, нитки на изнаночной стороне путаются, внешняя сторона вышивки тоже уже не больно красивая.
Все-таки влюбленный Бунин понемногу начинает понимать, что жена его, скажем так, не очень умна, но главное, совершенно не отдает себе отчет, кто он. А он писатель. Один из лучших.
Солнечный удар должен пройти, и он проходит. Длится это полтора года, и, как и в предыдущий раз, не Бунин оставляет женщину, а женщина бросает его. Но есть и разница в ситуации: при этом бросившая его женщина ждет ребенка.
Кажется, у Бунина уже и так должен возникнуть комплекс неполноценности. Но судьба решает ударить еще сильней. В том браке родился ребенок. Мальчик Коля. Это был единственный ребенок Бунина, но и ему не суждено жить. Не дожив до пяти лет, Коля умирает от менингита.
Вся эта печальная история, кажется, повлияет в дальнейшем на бунинские темные аллеи: там нет счастливой любви. Либо влюбленные умирают, либо вынуждены расстаться.
А начиналось все действительно как водевиль.
В 1932 году Галина Николаевна Кузнецова спросила его о первой жене, а он ответил, что она была еще совсем девочкой, только той весной закончившей гимназию, а осенью уже вышедшей за него замуж.
Он говорил, что не знает, как это вышло, что он женился. Он был знаком несколько дней и неожиданно сделал предложение, которое и было принято.
Вспоминая уже о бывшем, оставшемся, как картинка, ну, может, и движущаяся, он скажет: что это был сентябрь, Одесса, это время ему вспоминается чем-то очень приятным.
«А из чего состояло это приятно?» – спросит он сам себя.
И дальше поразительное: стояла прекрасная сухая погода, и они с «Аней», и ее братом Бебой, и «с милым песиком» (она нашла его в тот день, когда он сделал предложение) ездили на Ланжерон.
В Анне Николаевне была какая-то завораживающая его смесь девочки, ну или девушки, с дамой. Впрочем, дамское больше всего выражалось в том, что она носила слишком взрослую шляпу с вуалью в мушках. Такие вуали тогда были в большой моде.
И вот через эту вуаль ее глаза – а они у нее были великолепные, большие и черные – были особенно прелестны. Ну, как сказать, из чего состояло мое приятное состояние в это время? Особенной любви никакой у меня к ней не было, хотя она и была очень милая. Но вот эта приятность состояла из этого Ланжерона, больших волн на берегу и еще того, что каждый день к обеду была превосходная кефаль с белым вином, после чего мы часто ездили с ней в оперу. Большое очарование ко всему этому прибавлял мой роман с портом в это время – я был буквально влюблен в порт, в каждую округлую корму…