Дмитрий Воденников – Иван Бунин. Жизнь наоборот (страница 17)

И скрылись в урне гробовой Его талант могучий, сильный, И жар души любвеобильной, И сны поэзии святой!.. Он мало жил, но благородно Служил искусству с детских лет; Он был поэт, душой поэт, А не притворный, не холодный; Могучей силой песнопенья Он оживлял мечты свои; В нем сердце билось вдохновеньем И страстью искренней любви! Корысть и ненависть глубоко Он благородно презирал… И, может быть, удел высокий Его в сей жизни ожидал!.. Но ангел смерти быстрокрылый Его уста оледенил, И камень с надписью унылой Его холодный труп сокрыл. Умолк поэт… Но вечно будет Он жить в преданиях времен, И долго, долго не забудет Отчизна лиры его звон! Она должна теперь цветами Гробницу юноши повить И непритворными слезами Его могилу оросить! «Спи ж тихим сном!» – скажу с тоскою И я, вплетая лепесток Своей неопытной рукою В надгробный лавровый венок.

Ну так себе, скажем честно. Куда интересней, как неоперившийся поэт узнает о своей первой публикации. И опять нам тут поможет верный летописец его жизни, Вера Николаевна.

На мосту, когда он шел от Пушешниковых к Туббе, его нагнал кучер Бахтеяровых, ездивший на почту, и протянул журнал «Родина» со словами:

– Он – Иван Алексеевич, а ничего!

Фраза кучера не очень понятна, ну так он и не писатель, он нам понятности не обещал, но это была первая рецензия, что называется, человека из народа. Грамотный кучер по дороге журнал раскрыл и стихи посмотрел.

Мы не кучер. Нам эти стихи не очень нравятся. Как и эти:

В стороне от дороги, под дубом, Под лучами палящими спит В зипунишке, заштопанном грубо, Старый нищий, седой инвалид; Изнемог он от дальней дороги И прилег под межой отдохнуть… Солнце жжет истомленные ноги, Обнаженную шею и грудь… ‹…› Он заснул… А потом со стенаньем Христа ради проси и проси… Грустно видеть, как много страданья И тоски и нужды на Руси!

Но сам автор был, конечно, счастлив.

Он потом опишет это событие в романе «Жизнь Арсеньева»:

А вечером, когда, уже отупев от слез и затихнув, я опять зачем-то брел за реку, обогнал меня тарантас, отвозивший Анхен на станцию, и кучер, приостановившись, подал мне номер петербургского журнала, в который я, с месяц тому назад, впервые послал стихи. Я на ходу развернул его и точно молнией ударили мне в глаза волшебные буквы моего имени…

И тут опять возникнут ландыши – только уже не в романе, в «Автобиографической заметке»:

Утро, когда я шел с этим номером… рвал по лесам росистые ландыши и поминутно перечитывал свое произведение, никогда не забуду.

Первая встреча с Варварой Пащенко, будущей его Ликой, тоже связана с журналом. Только с другим. Он приезжает в Орел на заработки, получает приглашение от издательницы «Орловского вестника» Надежды Семеновой, приступает к должности помощника редактора и вот тут, в редакции, и встречает ее. Она работает корректором.

Бунин пишет 28 августа 1890 года брату Юлию Алексеевичу:

Я познакомился с нею года полтора тому назад (кажется, в июне прошлого года), в редакции «Орловского вестника». Вышла к чаю утром девица высокая, с очень красивыми чертами лица, в пенсне. Я даже сначала покосился на нее: от пенсне она мне показалась как будто гордою и фатоватою. Начал даже «придираться». Она кое-что мне «отпела» довольно здорово. Потом я придираться перестал. Она мне показалась довольно умною и развитою. (Она кончила курс в Елецкой гимназии.) Потом мы встретились в ноябре (как я к тебе ехал). Тут я прожил в редакции неделю и уже подружился с нею, даже откровенничал, то есть немного изливал разные мои чувства. Она сидела в своей комнате с отворенною дверью, а я, по обыкновению, на перилах лестницы, около двери. (На втором этаже.) Не помню, говорил ли я тебе все это. Если и не говорил, то только потому, что не придавал этому никакого значения, и ради Христа, не думай, что хоть каплю выдумываю: ну из-за чего мне?

Потом, уже в начале мая, они встречаются у знакомых – и эта встреча радостная, дружеская. Они разговаривают пять часов – и это верный знак. Что-то там уже вьется, крепнет, цветет между ними.

Ему нравится, как она говорит о стихах.

Он, конечно, лукавит: «Но кроме хорошего, доброго и, так сказать, чувства удовлетворения потребности поговорить с кем-нибудь, ничего не было». Пять часов говорения – это не от потребности хоть с кем-то поговорить. Для этого нужен другой внутренний завод, пусть и не осознанный. Мы всегда слишком много говорим с людьми, с которыми потом будем спать. Молчать и спать.

…Давно замечено, будущие любовники, которые вдруг что-то почувствовали друг к другу, особенно на людях, очень много смеются. И вроде ничего смешного, но они «заливаются». Это даже утомительно. Будущих влюбленных всегда видно среди небольшой толпы.

И вот они уже живут гражданским браком. (Среди многочисленных текстов о Бунине и Варваре Владимировне встречается неточность: «первая жена Бунина». Она не была его первой женой, жены у него было две. Пащенко и Бунин жили вместе, но союз этот не был ничем скреплен.) И этот гражданский брак кое-кого не радует. Например, отца Вари. Жить молодым особенно не на что.

Бунин пишет Варваре Пащенко в 1891 году так:

Драгоценная моя, деточка моя, голубеночек! Вся душа переполнена безграничною нежностью к тебе, весь живу тобою, Варенька! Как томишься в такие минуты! Можно разве написать? Нет, я хочу сейчас стать перед тобою на колени, чтобы ты сама видела все, – чтобы даже в глазах светилась вся моя нежность и преданность тебе… ‹…› Ради Христа, люби меня, я хочу, чтобы в тебе даже от моей заочной ласки проснулось сердце. Господи! Ну да не могу я сказать всего.