Дмитрий Воденников – Иван Бунин. Жизнь наоборот (страница 16)
«В каждую округлую корму». Действительно – рассеянный солнечный удар.
И вот «Аня» уже беременна. Но говорит Бунину, что чувства нет, а без чувства жить нельзя.
Он расплачется вечером «до безумия».
Оказывается, он ее связывает: она насилует себя, подделываясь под его жизнь, под серьезность его занятий.
Он говорит: «Она не любит меня, я это чувствую, не любит ни капельки». И тут это вечное «не понимает меня». Не понимает его натуры. И очень жесткое потом: «…и вообще гораздо пустее ее натура, чем я думал. Так что история проста, обыкновенна донельзя и грустна чрезвычайно для моей судьбы».
В письме к Юрию Алексеевичу Бунину в середине августа 1899-го он напишет:
Положение дел таково. ‹…› Аня сама заходила ко мне, говорила мне, что чувствует ко мне нежность, что она друг мне и что у нее открыто ко мне сердце. «Что же тогда произошло?» – спросил я. Она заплакала и сказала: «Я с ума сошла». Затем пошли дни полной холодности и удивительно спокойного молчания на все мои слова, на все мольбы сказать, что произошло. Я говорил и о том, чего ей хочется в жизни, и о всех своих недостатках и достоинствах, умолял ее простить меня за все, клялся посвятить ей жизнь. Молчание. Скажи что-нибудь. Молчит. Я не могу. Почти все пороки, которые я предполагал в себе и спрашивал ее, так ли, она отвергла… Только сказала, что я эгоист и что наши характеры не сошлись. Я решил съездить в Одессу, но сразу нельзя было – дожди. Ей, очевидно, было неприятно, что мой отъезд откладывается. Наконец я уехал. Она и в моем присутствии и в отсутствии страдала невыносимо. Уйдет на балкон, сожмется и лежит, как убитая. В Люстдорфе Федоровы сказали мне, что все происходит из-за моего поведения. Она, вероятно, по их словам, глубоко оскорблена моим невниманием к ней – особенно при всех.
И опять эта мысль о смерти.
Ты не поверишь: если бы не слабая надежда на что-то, рука бы не дрогнула убить себя. И знаю почти наверно, что этим не здесь, так в Москве кончится. Описывать свои страдания отказываюсь, да и ни к чему. Но я погиб – это факт совершившийся… Давеча я лежал часа три в степи и рыдал и кричал, ибо большей муки, большего отчаяния, оскорбления и внезапно потерянной любви, надежды, всего, может быть, не переживал ни один человек… Подумай обо мне и помни, что умираю, что я гибну – неотразимо… Как я люблю ее, тебе не представить… Дороже у меня нет никого.
В принципе, мы имеем тут продолжение рассказа «Солнечный удар», только который дописал не Бунин, а жизнь. (Но это «может быть, не переживал ни один человек», конечно, очень смешно.)
Вера Николаевна потом – как всегда – заступится за Бунина, возьмет его сторону – да и было бы странно, если бы взяла сторону той, первой.
Уже в январе 1959-го она напишет об Анне Николаевне:
Прочла все письма периода Цакни сразу. Расстроилась: представляла иначе – считала более виноватым Ивана Алексеевича. А, судя по письмам, не только жизнь была не для творческой работы, а у самой Анны Николаевны не было настоящего чувства, и ей хотелось разрыва… Это понятно, конечно, они были и по натуре, и по среде, и по душе очень разные люди. И как с годами Иван Алексеевич, я не скажу, простил, а просто забыл все, что она причинила ему. Я менее злопамятного человека не знаю, чем он. Когда проходит известный срок того или другого отношения к нему человека, он забывал почти все.
В 1900 году Бунин запишет про Анну Николаевну: «В начале марта полный разрыв. Уехал в Москву».
А в сентябре 1905 года умрет его единственный ребенок.
Он получит сперва письмо от родственницы Цакни – Инны Ираклиди:
Через полтора месяца после скарлатины Коля заболел корью. Как и скарлатина, корь была довольно легкая, но затем осложнилась воспалением сердца (эндокардит). Теперь его состояние тяжелое, о чем я считаю долгом вас известить. Его лечат доктора: Хмелевский, Крыжановский, Бурда и проф. Яновский. Все они находят Колино состояние не безнадежным, но две инфекционные болезни и затем такое осложнение не могут не быть угрожающими для четырехлетнего ребенка.
16 января 1905 года Коли не станет.
Бунину напишет его теща (или «полутеща», как он иногда ее называл), женщина, мечтавшая в юности стать оперной певицей, но не ставшая ею и заполняющая свою неудавшуюся артистическую жизнь постановками опер с благотворительной целью (Бунина особенно злило, что к репетициям и представлениям часто была привлечена «Аня», у которой, по его мнению, не было ни нужного голоса, ни соответствующих артистических способностей). Письмо тещи будет подробным и каким-то по-оперному душераздирающим. Хотя, возможно, я несправедлив.
Вчера вернулась с похорон нашей радости, нашей птички, нашего ясного солнышка, нашей рыбки и хотела сейчас же писать вам, но не было сил держать перо в руках: посылаю вам все, что от моей детки осталось, цветочек, лежавший около его щечки.
Как мы будем жить без этой радости, которая была цветом нашей жизни, не знаю.
Все, что возможно было сделать, чтобы спасти его, – было сделано. Если бы была нужна моя жизнь, то я бы отдала ее, но, оказывается, что бесконечная любовь, культ обожания не нужны, я, старая, не нужная, должна была похоронить это дитя! Какое это было дитя, четыре года четыре месяца я его лелеяла и дед его тоже. Да разве только мы! Все обожали его. Одно осталось утешением нам, что ничто не омрачило его короткой жизни, все желания его угадывались заранее и все были исполнены, и эта любовь не испортила этого чудного создания, в нем билось теплое нежное сердечко; как только я начинала плакать, он сейчас грозил пальчиком и говорил: баба, не плачь, нельзя, и его личико омрачалось; конечно, баба смеялась и далеко прятала свое горе; а теперь что мы все будем делать!
Остается только догадываться, что чувствовал Бунин, читая все это.
Он направит запрос литератору Федорову, вхожему в дом Цакни и бывшему на их свадьбе шафером, телеграфный запрос, тот ответит 22 января:
Все, что можно было сделать для его спасения, было сделано – и доктора, и профессора, и все прочее. Тут несчастье, ужасное несчастье, в котором никто из близких не виноват. Это что-то роковое. Знаю, что тебе от этого не легче. Знаю, что ты должен страдать ужасно. Страдают и они. Говорят, Аня до такой степени потрясена, что на себя стала не похожа. Также и Элеонора Павловна и родные. Я боялся идти туда, во-первых, потому, что страшно в такие минуты быть лишним, страшно оскорбить своим присутствием, словами людей, горе которых выше всего условного, сколько бы искренности и сочувствия ни вносилось в это. Да и измучен я последними событиями ужасно.
…Понимая, что это к делу не относится, но следя за тайными переплетениями нитей, не могу не поделиться случайно найденным: я не знал, что в Александра Митрофановича Федорова была коротко влюблена юная Анна Ахматова, тогда еще Горенко.
Она приехала в Одессу с матерью в 1904 году. Встреча произошла, скорее всего, в Люстдорфе, приморском климатическом курорте, где пятнадцатилетняя Аня с матерью гостили на даче у тетки – Аспазии Антоновны Арнольд.
Там и будут написаны Анной Горенко три стихотворения, посвященные Федорову. «Лилии», «Над черной бездною с тобой я шла» (о, как это по-ахматовски), «Молчи!».
Что-то я сомневаюсь, что Федоров, будучи женатым и уже воспитывавший семилетнего сына, целовал пятнадцатилетнюю Анну Ахматову над бездной. Но такое уж время было – все тогда всё делали над бездной, даже если в воображении.
…Прожившая не воображаемую жизнь Анна Цакни после расставания с Буниным станет женой Александра Дерибаса, тоже писателя, проживет тихую, не очень обеспеченную, но зато долгую жизнь, умрет в 1963 году в доме престарелых. И ни словом – никогда – ни разу не обмолвится в разговорах о своем первом муже.
12
Все, что останется у нас от прежней жизни – уже перед ее концом, – это три-четыре имени. Имен в реальности будет больше, но разбуди нас ночью – назовем только три-четыре, остальных и не вспомним: ночь их не отдаст. Может, и не стоит тогда всех вспоминать? Ограничимся и тут еще только двумя-тремя именами.
…А перед Анной Николаевной была Варвара Владимировна Пащенко. Именно от нее он уезжает в Одессу, лечить расстрелянное сердце.
(Потом эту длинную ткань придется перевернуть – и начать выстрачивать левый бок ее. Тут будет временной сбив – придется говорить о жизни втроем. Уже после России, в эмиграции, в Грассе. Но сейчас мы – как и обещано – идем к началу, к ландышевым корням, вниз-вниз.)
Это случилось в 1889 году. Молодому Бунину только идет девятнадцатый год. В еженедельнике «Родина» (Санкт-Петербург) напечатаны его первые тексты.
Например, стихотворение на смерть Надсона.