Дмитрий Воденников – Иван Бунин. Жизнь наоборот (страница 14)

…утешаюсь и я, воскрешая в себе те светоносные древние страны, где некогда ступала и моя нога, те благословенные дни, когда на полудне стояло солнце моей жизни, когда в цвете сил и надежд, рука об руку с той, кому Бог судил быть моей спутницей до гроба, совершал я свое первое далекое странствие, брачное путешествие, бывшее вместе с тем и паломничеством во святую землю Господа нашего Иисуса Христа.

Примечательно, что как раз перед встречей с Муромцевой в жизни Бунина происходит неприятное событие (так и хочется здесь увидеть тайный знак – но вся жизнь для России стала полна такими знаками: одни знаки кругом): волнения крестьян, сожгли что-то там.

На это одна из корреспонденток пишет Ивану Алексеевичу: «Приезжайте скорее, не бойтесь революции, все равно от нее никуда не уйдешь». (Никто и не ушел.)

Отправившись в деревню, Бунин стал свидетелем крестьянских волнений в Орловской и Тульской губерниях. Он пишет М.П. Чеховой 7 июня 1906 года:

…Был в именье сестры, а потом случился у нас пожар – сожгли-таки! Пока дело ограничилось погоревшими лошадьми, свиньями, птицей, сараем, людскими избами и скотным двором, но, вероятно, запалят еще разок, ибо волнуются у нас мужики сильно и серьезно, в один голос говорят, что ни единому человеку из помещиков не дадут убрать ни клока хлеба. Приходится, значит, решать, как быть, куда удирать всей семьей – с детьми и стариками… Говорят, например, что 10-го снимут от помещиков всех служащих – тогда поневоле удерешь скорым маршем…

Из другого поместья брат Бунина через неделю пишет:

Еще до моего приезда у брата произошел пожар. Сгорели две кухни, скотный двор, три лошади (самые лучшие и дорогие), свиньи, птица и проч… Крестьяне нашей деревни составили приговор и объявили его брату. В приговоре сказано, что отныне у брата никто не может жить в работниках, кроме крестьян нашей деревни, а потому все посторонние должны быть немедленно удалены, – иначе их снимут силой. Затем устанавливаются новые цены… Мать, Маша да и все были крайне перепуганы, и волей-неволей пришлось немедленно уезжать в Ефремов, чтобы снять там квартиру. Брат поехал сделать заявление исправнику и у него встретил целую массу помещиков с совершенно такими же заявлениями. Исправник сказал им, что положение создается очень затруднительное, так как войск мало… Здесь снимаем квартиру для всей семьи. Вещи, кроме самых необходимых, увезти не успели… В деревне осталась Настя [жена Е.А. Бунина] и отец, но и их ждем сюда завтра-послезавтра; Ваня, мать, Маша и дети здесь. Евгений поехал к становому и пока еще не возвращался… Волнения как в нашем, так и в соседских уездах разрастаются.

Сам Бунин жалуется, что много мужики доставили неприятностей и хлопот: так скандалят, что пришлось перебираться в город, снимать квартиру, сидеть там – и все это в неимоверной жаре. (О, какая скоро жара грянет, эта покажется дуновением весны.)

На брата Бунина Евгения вообще совершено нападение: Евгений Алексеевич должен был судиться с мужиком, «который перед праздником пробил ему голову камнем».

Это его удружил свой работник; они поссорились с ним за полевую работу, ну тот и подкараулил Евгения.

Да если б не собаки, то, пожалуй, работник убил бы Евгения: они схватились в сенях (уж после того, когда работник пустил в голову камнем). Евгений схватил его и держит, а он в карман лезет за ножом, а собаки, целая стая, рвут его за ноги. Евгений говорит, кабы не они, он бы убил его.

Брат Бунина сдаст все имение крестьянам в аренду, а потом и продаст его, купит дом в Ефремове. На Тургеневской улице (есть тут какая-то ирония) в доме № 47. Потом потеряет и его.

С братом – вообще интересно, и тут мы сходим с тропинки обратного отсчета и немного поплутаем в колючих кустах биографий. У него была какая-то литературная «чуйка». Иногда Иван Алексеевич любил читать вслух, и вот он берет новое произведение Горького, говорит, что это только что написанный рассказ Толстого, читает, а брат Евгений его прерывает: «Нет, это Горький пишет».

Он сам занимался когда-то живописью, но бросил. Хотел до революции наладить свое дело, мечтал стать помещиком (мы помним, чем это кончилось). После октября 1917-го его выселят из дома, где разместят редакцию газеты «Красный пахарь». Он станет снимать угол, потом жить у знакомых.

Доживать ему придется вместе с детьми в деревне Богово (топонимы не оставят нас своими грустными шутками) «в полуразвалившейся крестьянской избе с провалившимся потолком». Приютит их всех Елена Алексеевна Колпакова, которая знала Буниных еще с дореволюционных времен, «когда они плавали на лодке по Красивой Мече и заходили перекусить и выпить чаю с вареньем к ней в трактир-чайную в с. Новокрасивом».

Чтобы прокормиться, он пишет портреты на заказ – кто бы мог подумать, что вот тут и пригодятся уроки живописи[6]. Новые господа (советская номенклатура) платят за портреты деньгами, крестьяне (вроде победившие) – продуктами.

Есть забавный эпизод в сохранившихся воспоминаниях[7]: за пуд муки Евгений Бунин воплотил образ местного звонаря Васьки Жохова.

Заказчик попросил, чтобы на портрете он был сущим барином – во фраке и плисовых шароварах. Фрака для позирования в деревне, конечно, не нашли, пришлось рисовать по памяти.

Но ни этого портрета, ни какого другого не сохранилось. Сам Иван Бунин давно уже за границей. Интересно, боялся ли Евгений Бунин, что его спросят «за брата»?

Умер Евгений Бунин, последние годы работавший учителем рисования в 1-й и 2-й школах Ефремова, на улице. Говорят (хотя даты смерти разнятся), 21 ноября 1933 года в возрасте семидесяти пяти лет. В одной из краеведческих заметок пишут, что умер от голода[8]. Здесь я ничего не могу сказать. Была версия, что его мертвого нашла на скамейке местная ребятня. В акте же о смерти записано, что умер от старческой дряхлости. К вопросу о знаках (таких иногда бессмысленных, но болезненных), об обратной зеркальности: получается, умер он в тот же год, когда его брату была присуждена Нобелевская премия.

А вот и ответ на вопрос: «Интересно, боялся ли Евгений Бунин, что его спросят „за брата“?» Нет, не боялся.

Он очень гордился братом. На его могильной плите написано: «Бунин Евгений Алексеевич. Брат русского писателя И.А. Бунина». Рядом похоронена «Бунина Анастасия Карловна. Жена брата писателя».

И тут мы выберемся из биографического кустарника и опять чуть ли не наступим на ландыш.

11

Я решила его называть Яном: во-первых, потому что ни одна женщина его так не называла, а во-вторых, он очень гордился, что его род происходит от литовца, приехавшего в Россию, ему это наименование нравилось.

Это про нее было сказано Георгием Адамовичем, что именно в ней Бунин нашел…

…друга не только любящего, но и всем существом своим преданного, готового собой пожертвовать, во всем уступить, оставшись при этом живым человеком, не превратившись в безгласную тень. Теперь еще не время вспоминать в печати то, что Бунин о своей жене говорил. Могу все же засвидетельствовать, что за ее бесконечную верность он был ей бесконечно благодарен и ценил ее свыше всякой меры. Покойный Иван Алексеевич в повседневном общении не был человеком легким и сам это, конечно, сознавал. Но тем глубже он чувствовал все, чем жене своей обязан. Думаю, что, если бы в его присутствии кто-нибудь Веру Николаевну задел или обидел, он, при великой своей страстности, этого человека убил бы – не только как своего врага, но и как клеветника, как нравственного урода, неспособного отличить добро от зла, свет от тьмы… То, о чем я сейчас говорю, должно бы войти во все рассказы о жизни Бунина.

И мы не можем забыть этот завет.

Бунин говорил жене, что «без нее пропал бы».

Такая верность своему долгу в Муромцевой-Буниной даже пугает. Она говорит-пишет вещи, которые про себя не говорят и не пишут. Хотя кто мы такие, чтобы здесь судить.

Для Яна нет ближе человека, чем я, и ни один человек меня ему никогда не заменит.

Если бы я ушла, это, как он говорит, была бы катастрофа, тогда как разлука с другими «только неприятность».

(Может, и говорил. Может, и что-то похожее говорил. Или говорил в особо нежную или трудную минуту. Хотя мы помним это: «Ляг со мной». Когда уже умирал. Значит, так действительно все и было, именно так и было – «пока смерть не разлучит нас».)

…И вот они путешествуют. В десятых числах апреля 1907-го – Одесса. Море. Глядя на море, Бунин говорит:

Боже, как хорошо! И никогда-то, никогда, даже в самые счастливые минуты, не можем мы, несчастные писаки, бескорыстно наслаждаться! Вечно нужно запоминать то или другое, чувствовать, что надо извлечь из него какую-то пользу.

15 апреля – Константинополь.

Пошли турецкие сады с темными кипарисами, белые минареты, облезлые черепицы крыш… Ян называет мне дворцы, мимо которых мы проходим, сады, посольство, кладбище… Он знает Константинополь не хуже Москвы.

Потом – Греция. Потом – Иудея. Поездом в Иерусалим.

В Греции, Риме, Египте историческая жизнь почти не прерывалась. Гибли и они в свой срок. «И зарастали дворцы их колючими растениями, крапивой и репейником – твердыни их; и были они жилищем шакалов, пристанищем страусов; и звери пустыни встречались в них с дикими кошками, и демоны перекликались друг с другом». Но мешало ли это возникновению среди развалин новых царств?