Дмитрий Воденников – 33 отеля, или Здравствуй, красивая жизнь! (страница 53)
– Потому что ты – лох. Они видят лоха, вот и воруют. Я – не лох, при мне они не балуют, – обобщил коллега.
В общем, в магазине у Бориса не заладилось, и его перевели в Париж, в этот самый “Арамис” – дешевую гостиницу громадных размеров, известную среди путешествующей молодежи и пенсионеров.
Очень скоро его жизнь наполнилась смыслом и заиграла яркими красками. Смысл жизни заключался в том, чтобы не пропустить ни одного шпаненка из соседних дворов в гостиницу. Ребятам нравились дебелые скандинавские девушки-туристки. Борису – тоже. Они, однако, находились по разные стороны баррикад, и его работой было не пущать, а в случае проникновения – отловить и выдворить. Понятно, что подростки, раскрашенные в разные цвета французского интернационализма, его сильно недолюбливали. За первые три месяца службы ему несколько раз плевали в лицо, бросали бомбочки со слезоточивым газом, мочились на дверь гостиницы и выражали другие признаки животного недружелюбия.
Разумеется, они не преминули воспользоваться ошибкой глупого охранника.
Быстро расписавшись в журнале дежурств, он выбежал на улицу, чтобы перепарковать машину, и увидел, как стая молодых шимпанзе весело и энергично прыгала на крыше его беззащитного автомобиля. Тут Борис озверел. Наплевав на инструкции, он схватил железную трубу от оставленных строителями лесов и пошел на варваров. Избалованные французской демократией вандалы не ожидали такого отпора и драпанули.
Привыкшие ко всему прохожие парижских улиц с удивлением оборачивались на бежавшего за группой юных хулиганов большого человека с железякой наперевес.
Поостыв, Борис вернулся к покалеченной машине и сел в нее. Теперь его голова подпирала вмятую крышу. Он отогнал машину в надежное место, вернулся в гостиницу и загрустил.
Ну на хрена, спрашивается, он когда-то поддался на уговоры семьи и уехал из романтических девяностых в эту изможденную эмиграцией страну, населенную едкими, колючими людьми?
Казалось, этот отъезд и послужил отправной точкой череды событий, приведших вполне благополучного преподавателя МГУ, слегка подторговывавшего компьютерами, к телохранителю мушкетера в девятнадцатом районе Парижа.
Он высунулся в окно рецепции и закурил, с тоской глядя на безликие высотки. На улице стояли ноябрьские непогоды. Смеркалось.
По тротуару вдоль гостиницы не спеша шли двое полицейских, одетых в необычную униформу. Один из них, лет пятидесяти, невысокого роста, с пивным животиком и лихо закрученными вверх бельгийскими усами, спросил на хорошем французском: “А что это за здание?”
–
– Так вы, наверное, и по-русски говорите? – вдруг произнес полицейский на весьма приличном русском с небольшим французским акцентом.
– Говорю, – удивился Борис.
– Меня зовут Пьер Куртье, я – коммандант ЦРС, ну, в общем, начальник ОМОНА по-вашему. Не всего, конечно, а только одного мобильного отряда. А вас как?
Борис представился.
– Эмигрант, значит? – прищурился Пьер. Мы сегодня празднуем возвращение в нашу часть, тут рядом совсем. Пошли пропустим по стаканчику. Там и поговорим.
– Не могу, я на посту, – еще больше опечалился Борис. Он умел ценить сюрпризы судьбы и приветливых французов.
– Да ладно, – успокоил его Пьер, – сунь ему двадцать евро, пусть часок за тебя подежурит.
К счастью, напарник не успел уйти. Сбросив форменный пиджак, он цедил пиво в гостиничном баре. На двадцатку согласился радостно и сразу.
Борис вышел к полицейским, ожидавшим его под окном.
– Это Жан, – кивнул Пьер на своего напарника, – я его называю качкистом.
При слове “качкист” Жан протянул Борису руку, которая по мощи больше напоминала ногу. Бугры мышц топорщили его куртку. Маленькие круглые глаза цвета беззаботного неба смотрели дружелюбно, но не обещали интеллектуальной беседы. Напротив, взгляд Пьера был остер, цепок и немного ироничен. От обоих уютно пахло алкоголем. Они вошли в здание через дорогу напротив. Борис и не знал, что здесь находился местный ОМОН.
По просторным длинным коридорам бесцельно шатались группы военных людей в форме. Все они без исключения были категорически пьяны. К ним, чуть покачиваясь, подошел невысокий жилистый человек и сказал: “Салют”.
– Это – Оливье, наш лучший инструктор по тонфа[7]. У него кличка – радист.
Борис взглянул на радиста. В его глазах стояла смерть.
– Ну, пойдем ко мне в кабинет – немного выпьем, – предложил Пьер.
Кабинет оказался крошечной комнатой, в другое время, видно, предназначенной для допросов. По разные стороны стола стояли два стула, упиравшихся спинками в стену. Это сразу как-то сближало.
– Давай перейдем на ты, – предложил Пьер. – Ну, рассказывай про себя, – добавил он и вытащил из ящика стола литровую бутылку дешевого виски
Борис рассказал о себе и внутренне удивился, как его богатая на события жизнь уместилась в десять минут неспешного повествования. Пьер внимательно слушал.
– Ну, теперь ваша, то есть твоя, очередь, – закруглил Борис, и они выпили по третьей.
Пьер Куртье оказался по рождению Петром Зайцевым. Дед и отец служили в царской армии. Отец в составе экспедиционного корпуса русской армии воевал во Франции. После революции решил на родину не возвращаться. Женился на русской, и в двадцатом году у них появилась дочь – Мария. В свои не полные пятнадцать лет она влюбилась в офицера, служившего в батальоне РОА[8] во Франции, а в полные пятнадцать, за месяц до окончания войны, родила сына. С любимым она виделась редко, и последнее письмо пришло уже из британского плена. Вскоре он был выдан советским властям и расстрелян. Позже она вышла замуж за француза, и Петя Зайцев превратился в Пьера Куртье. Он был стопроцентным французом и русским одновременно.
– Вот такая история, – закончил Пьер и, засучив рукав, показал на запястье аккуратную татуировку “РОА”.
Потом они с интересом скакали с темы на тему. Особенно он интересовался языками. Он внимательно записывал за Борисом неизвестные русские слова. Он вообще оказался полиглотом, этот французский омоновец. Кроме русского, он говорил на английском, немецком, польском, иврите и арабском.
На прощание они обнялись, обменялись телефонами и обещаниями встретиться в скором будущем. Пьер заботливо сунул ему в карман леденец, от запаха.
Как только Борис возвратился на пост, на него налетел коллега: “ Ты где так долго гулял, здесь без тебя справиться не могут. Двое русских чего-то несут на своем тарабарском наречии”, – скептически заметил выходец из Нигера.
За стойкой в рецепции стояла молодая пара с рюкзаками.
– Добрый вечер. Какие-то затруднения?
– Ой! Как здорово, что вы говорите по-русски, – защебетала она. – Mы хотели бы получить небольшую скидку.
– Простите, но ваша комната и так стоит меньше тридцати евро. Дешевле в Париже вы ничего не найдете.
– Ну а всё-таки, можно что-то сделать?
– Можно. Есть комната на восьмерых. Могу предложить две койки.
– Это нам, пожалуй, не подойдет, – быстро среагировал он.
– Ну хорошо, а от завтрака можно отказаться? – не сдавалась она.
– Можно, но учтите, что булка с кофе в любой забегаловке будет стоить дороже.
– Это ничего. У нас всё с собой, – успокоил он.
– Договорились, завтрак считать не будут.
– А простыни входят в цену? А то у нас свои…
На часах было десять, самый тяжелый момент дежурства. На ступеньках “Арамиса” начинали кучковаться “ребята с нашего двора” в надежде прорваться в гостиницу до наступления полуночи, когда опускали входную решетку.
Борис выглянул на улицу. Там уже собралось человек шесть, среди которых он увидел и пару своих обидчиков. Следовало вести себя особенно осторожно. Любая стычка подвыпившего охранника с малолетними хулиганами в случае приезда полиции ничего хорошего не сулила.
Он встал на дверях, стараясь не смотреть в сторону подростков, которые отвратительно улыбались и неприлично пальцевали.
Молодой араб отделился от группы, подошел ко входу и начал обычную бодягу разводящего: “А можно мне пройти в гостиницу? Нет? А почему нельзя? Вы не имеете права не пропускать. У нас свободная страна…” – и тому подобное. “Его задача – отвлечь внимание охранника, в то время как его товарищи пытались просочиться внутрь с толпами прибывающих туристов. Подтянулось еще несколько гопников. Сегодня они проявляли особую активность, может, пытались поквитаться за позорное бегство?
Толпа страждущих до эфемерных прелестей нордических блондинок выросла до человек десяти. Обстановка накалялась – в стае любое животное становится опаснее.
Они перешли на личности и начали выкрикивать какие-то грубости про маму Бориса. Ну, этим его, допустим, не проймешь. Срок вакцинации, проведенной московскими кавказцами в девяностых, которые в момент конфликта мгновенно входили в сексуальные отношения со всеми твоими близкими и дальними родственниками, еще действовал.
Однако они мешали проходу туристов, и он вежливо попросил граждан хулиганов отойти подальше. Радостные идиоты засвистали, заулюлюкали, кто-то с удовольствием затянулся анашой.
Гости столицы шарахнулись в сторону.
В это время из ворот напротив вышли три человека и двинулись в нашу сторону. Пьер, качкист и радист в полной экипировке, разве что без шлемов и щитов, солидно и жестко приблизились к пацанам: “Что за бордель? По какому поводу собрание? Ну-ка, быстро спуститься со ступеней. Освободить проход!” Кто-то из братвы пытался подать голос, но радист резко повернулся и молча посмотрел ему в глаза, после чего вокруг стало тихо.