Дмитрий Власов – Чудеса (страница 6)
Вдруг я очнулся от криков со стороны соседской бани. Оказывается, я задремал. Три или четыре мужских глотки пьяно орали:
– Ио Пан! Иоо Паан!5[1]
Истерично хохотали дамы на несколько голосов.
Первой мыслью было облегчение – так я просто заснул. И то, что я затылком умудрился увидеть, что делает Константин – это всего лишь мой сон. Я посмотрел в сторону бани. Наши соседи носились перед ней кругами, в простынях, с кружками пива. Мокрые (возможно от пива) простыни были завязаны кое-как на пьяную руку, поэтому картина имела весьма фривольный характер. Меня очень порадовало, что наши культурно-приземленные соседи умеют развлекаться в античном ключе. Интересно, это Валера их научил? Откуда бы им греческий знать? Или это новодел – поросячья енохианская6[1] латынь? Не верилось, что даже наиболее культурно-подвижный Валера мог читать Гомера. Я и сам толком не читал. Ну, чудеса. Со смехом теряя простыни, компания забежала в баню, и я остался в звенящей тишине.
Сна ни в одном глазу, что же мне делать?
Требовалось сделать что-то, чтобы очень сильно устать, чтобы закрыть глаза и сразу заснуть сном несуществующего, провалиться в небытие и не задумываться о том, что вообще придется просыпаться. Или отвлечься, заворожиться чем-то и задремать, не отвлекаясь от объекта своего наблюдения. Долго смотреть на луну, красивую, начищенную, как пятак. Смотреть минут пятнадцать или двадцать, стараясь не моргать. А потом, если бы кто-то наблюдал тебя со стороны, он рассказал бы, что ты закрыл глаза уже через пять минут, а на десятую повалился лицом на землю.
Я абсолютно уверен, что человек, заснувший таким образом, в любую погоду и в самой неудобной позе, просыпается обновленным.
Мне очень хотелось этого. Забраться на руки к луне или звездам, чтобы ощущение укачивания стало всем моим существом. А то, что меня укачивает луна на своих ласковых руках, наполняло бы меня радостью, спокойствием и умиротворением. Прозвучали слова, будто ветерок зашептал на ухо:
– Дурак, у Луны нет рук, никто не возьмет тебя на руки, не будет тебя укачивать, чтобы ты заснул. Луна? У нее есть дела поважнее; может быть, и руки у нее есть, но они заняты важными лунными делами. Они не для тебя. Твой сон – это твои проблемы, решай их сам. Или не решай их сам. Твой сон – это не то, что вообще обязательно должно быть решено, что вообще обязательно должно, что вообще обязательно.
Летучие мыши уже давно не летали над садом, смены у них после заката не самые долгие. А ветерок все нашептывал, или это листья шелестели:
– Ты видишь Луну? Не видишь, правильно. Она сейчас не тут, ушла, убыла, прибудет через некоторое время. У нее свое расписание. У нее свое видение того, что кому нужно, что интересно, куда следует светить. Ты тут один. Смотри на звезды лучше, они есть, вот Кассиопея, всегда чуть налево от соседской крыши в это время года. Радуйся, что видишь ее, далеко не всем разрешено.
Это была одна из отличных ночей, учитывая, что я был в свободной и относительно легкой байковой рубашке, моей любимой – в жару они продуваются со всех сторон, но ночную свежесть не пускают под кожу. Температура была такая комфортная, будто ее вовсе и нет – температуры, как понятия.
– А вот кусок Стрельца, светит рогами своими. Полностью он не виден. Посмотри, я бы мог перепутать его с другим созвездием, но это он, наверняка. Я видел его почти таким же в одной деревушке во Фракии. Там не носят обуви, да и села больше на пастбища похожи. Всюду стук копыт – и ни одного коня. Комаров там нет, нечем поживиться. Зато рыбы в реках столько, что вся рыба в Эгейское море оттуда и попадает. Там всего столько, что ты бы не поверил. Кроме комаров. Там вместо них жуки-олени в дубравах. Если бы ты туда попал, то никакой тоски у тебя не могло бы случиться. Там в каждом доме своя Луна, даже в шалаше пастушьем. Ты бы мог засыпать, когда пожелаешь, без тревог, стоило бы только захотеть. Ты бы мог просыпаться, когда захочешь, и поверь: там ты захотел бы проснуться. Там есть ради чего просыпаться, за каждым деревом, под любым кустом, за очередным холмом.
– И там чувствуешь все, как в детстве? – задал я вопрос ветру или листьям. Или это комар такой словоохотливый попался?
– Не знаю.
Я прошелся вдоль участка в ту сторону, где не было видно домов, а через сельскую дорогу виднелся лес. Голос комментировал:
– Да, лес добротный – дубы, а если любишь ели, есть ели. Но кедры лучше. Они в жару мироточат смолой. Подожди год – два, собери, и в курильницу положи смолу с парой сушеных листов эвкалипта. Пусть коптит, мне такое нравится.
Звучало увлекательно. Я представил, как может выглядеть курильница. У меня отлично получилось. Я уже не представлял, а видел ее воочию. Это была симпатичная курильница. Из нее поднимался дымок, более резкий по запаху, чем ладан. Ладан стоило существенно сгустить, добавить нотку железнодорожного креозота, самую малость. Может, так пахла бы камфора, если бы я ее когда-нибудь нюхал, или свежевыделанная кожа. Дым клубился над самой чашей завитками, плотными, как змеи, а потом растворялся в ночном воздухе, превращался в дымку, которая отличалась от тумана чуть сизым оттенком. Всюду по кустам были рассеяны светлячки, стоило только приглядеться. Луна выглянула засвидетельствовать такую чудесную картину. Когда дело касается чудес, луна становится любопытна. Фавн тихо и скромно играл на лютне один и тот же повторяющийся мотив. Вокруг сидели две-три нимфы, практически неподвижно. Если бы они не принюхивались к дыму из курильницы, я бы не подумал, что они живые. Листва, не без помощи луны, отбрасывала на них движущиеся тени, которые невообразимым образом меняли эмоции на их лицах. От отвлеченности, которую можно наблюдать у ребенка, что учится отличать единственное от множества, до торжественности обладания сокровенной тайной. Где-то в кустах хлопала крыльями крупная птица. А созвездия уже и не угадать, так как между любыми двумя звездами была видна еще одна, такая же яркая.
Я заметил низенького сухого старика в чабанской шапке. На нем был халат из грубой шерсти. Дед сидел несколько в отдалении и играл на длинной флейте. Половина звуков, которые она издавала, были явно не музыкального характера, но не раздражали. Играл он давно и настолько тихо, что я едва отличал звук от шелеста листвы, поэтому и не заметил.
Он повернулся ко мне, посмотрел на меня взглядом человека, который сейчас со мной заговорит со знанием дела и в соответствии с ситуацией – так говорят учителя на потоковых лекциях:
– Ты напоминаешь мне одного парнишку из ханаки7[1]. Шейх давал ему пару монет и посылал на базар за чернилами. Парень приходил, видел на базаре – сирийка пляшет и бьет в большой бубен. Она занимала все его мысли, и возвращался парень без чернил. Это повторялось несколько раз, и парень понимал, что скоро терпению шейха придет конец. В конце концов, он повинился и рассказал про сирийку. Потупившись, убитым голосом он сказал: «Когда она начинает играть на своем дафе8[2], я не могу отвести взгляд; это самое прекрасное, что я когда-либо видел». Шейх не упрекнул его ни в чем, кроме тугоумия: «Неужели ты подумал, что важная проблема моего дорогого ученика для меня дороже чернил? У тебя скопилась приличная сумма, выбери себе даф получше, и играй, сколько хочешь, хоть в самой ханаке». «И как же это решит проблему с сирийкой»? «О, разве это проблема, она гораздо дешевле чернил, и она не сирийка, она родом из Смирны», – молвил шейх. В те времена чернила стоили прилично, а любовь дешево.
– И какое это отношение имеет ко мне, чем я на него похож? – спросил я.
– Лицом похож, только тот кудрявый был.
– А история? Имеет ко мне какое-то отношение? Мне это важно знать? Это такой совет в форме метафоры?
Меня задело сравнение с недалеким парнем. Сама история была шаблонно глуповатой. В духе тех притч про базарные приключения сартов9[1], где довольно неказистый юмор сочетался с морализаторством. Герои были очень плоско остроумны, а мораль ситуационна, если не сомнительна. Такие притчи можно было найти в советских сборниках народного фольклора. Принято считать, что в них какая-то особая почвенная мудрость, и такая притча решит все твои проблемы.
– Не знаю, я ее рассказал, потому что в те времена выучил ту же мелодию, что играл сейчас. Про тебя не думал.
Я успокоился. Деду явно не требовалось подтверждение остроумия его истории.
Мне стало интересно, что я мог бы из этой притчи вынести? Мог бы представить себя в ситуации парня, шейха? Сирийки? Дед словно угадал мои мысли:
– А что бы ты мог понять? Ты же услышал ровно то, что можешь понять, а не то, что я говорю, и, тем более, не то, что я видел. Ты заведомо выстраиваешь в голове образы, которые способен постичь. А как иначе? Если что-то тебе недоступно, ты про это и не знаешь.
– Ты хочешь сказать, что все, что я вижу, это мое воображение? – спросил я деда.
Его водянистые невыразительные глаза заблестели бы, если бы могли. Он ответил:
– Нет, скорее так: если ты чего-то не можешь вообразить, ты этого не увидишь.
– А если я что-то увидел, оно у меня в голове уже было? – поинтересовался я.
– А что значит «было»? Что значит «есть»? Попробуй представить, что сейчас запоет петух.