Дмитрий Власов – Чудеса (страница 5)
Голова была холодная и скользкая, но никакого отвращения не вызывала. Тем не менее, рука покрылась гусиной кожей, но сам я это ощущал как будто со стороны.
Сом погрузился в черную воду, а Катя встала, взяла фонарь и осветила мне лестницу наверх. Грустная она тогда была. Не помню, как мы попрощались.
Через год мне было уже семь лет, и я не мог дождаться нашей встречи. Я подрос и надеялся, что буду почти вровень с Катей. Меня отвезли в Липецк, на летние каникулы, в начале июня. На второй день я не выдержал и выдал бабушке:
– Пойдем к тете Вале.
Когда мы следующим днем пришли к тете Вале, Кати не было. Я спросил у старшего ребенка – Саши:
– А где Катя?
Он с какой-то ликующей злостью ответил:
– Нет никакой Кати! – и увел своих братьев и сестер со двора в дом.
Младшая сестра, уходя, дернула меня за майку и указала рукой на сарай:
– Там она.
Но в сарае было пусто и тоскливо, а на двери подпола висел замок, ржавый, будто его не открывали веками. Я почувствовал себя обманутым и покинутым, а в следующую секунду переживал, что с Катей могло случиться что-то. Я и злился на Катю, и беспокоился о ней, и спросить стеснялся. Не сразу, а через день, набрался храбрости спросить у бабушки, куда делась моя подруга:
– А почему Кати не было?
– Какой Кати?
– Старшей.
– Старший Саша у Вали – сын.
– А Катя?
– Это соседка, наверно. У них Кать не может быть. У Вали сестра была старшая – Катя, пропала лет в восемь. По весне. Весь берег прочесали, не нашли. Муж Валерка хотел дочь Катей назвать, так Валя не дала.
Но я знал, что бабушка все путает, и Катя не соседская никакая.
Признаться, исчезновение Кати рубануло по мне слишком сильно. Я тосковал, ее образ не сразу смогли вытеснить новые друзья в школе.
Как честный рассказчик, я отдаю себе отчет, что мозг мог дорисовывать какие-то фрагменты детских переживаний. Слепые пятна детского понимания раскрашивались по мере взросления разными красками в соответствии с моим культурным развитием. Я мог несознательно нафантазировать, такова была крепкая детская воля и активное воображение. Вот только одно я точно не мог придумать: что кто-то мне радовался. Это был очень яркий опыт. Никакой фантом моего разума, воображаемый друг, и все, что я сам мог бы себе придумать, не дали бы мне опыт переживаний чужой радости, отличной от безусловной радости родителей и идущей в комплекте с рождением. Именно эта мысль больше других заставляет меня полагать, что история сия – не полностью детская фантазия. Чего греха таить, мучает меня и отождествление Кати с нечистью. Опять-таки, успокаиваю себя тем, что искренняя ее радость не могла сочетаться со злонамеренностью, которая всегда в характере нежити.
Был один забавный момент в мои лет двадцать, когда у костра, между палаток с друзьями, мы рассказывали таинственные истории. Я тогда рассказал свою байку. Мой друг Царь4[1] отреагировал быстро:
– Сейчас половина второго, иди давай за вьюном.
И мы прошли недалеко в сторону от лесного озера, где было болотце с ряской, оставшееся после весеннего половодья.
Я прошептал: «За меня Катя просила», загреб рукой побольше ряски и кинул на траву. Размазанная зелень открыла нам нехитрые богатства болот: улитку, какой-то корешок… и вдруг под светом фонаря заблестел бочок вьюна. Девушки восторженно завизжали, а Царь усмехнулся:
– Где вьюнам еще быть, как не в ряске. Ловко ты все продумал.
Аркадия
Конец июня обычно жаркий и душный. День начал убывать, и сейчас было темно, уже без яркой вечерней зари.
Константин разглагольствовал:
– Любой акт хорош, когда волевой настолько, насколько воля не знает ни вопрошания, ни рефлексии. Хороший феномен должен быть глыбой в фундаменте единого храма всех хрестоматий. Детьми мы не знали отказа ни в пространстве, ни во времени, а сейчас неловко толкаемся плечами в любом узком проходе бытия, а раньше расширяли его, походя, не оглядываясь.
Мы слушали его бред без раздражения, потому что это был рассказчик из тех, кому не важно, слушают ли его. Они говорят, когда другим хочется молчать, неторопливо, негромко, и не требуют обратной эмоциональной связи. Не обязывают тебя вникать в суть дела. Такие вообще не ожидают от тебя никакой реакции.
Он сидел в рыболовном кресле в несколько более напряженной позе, чем люди обычно сидят, распивая пиво душным вечером. Зной, накопленный землей за день, не предполагает таких поз. И без того угловатый, Константин в офицерской рубахе дачной носки был похож на потрепанный памятник. Памятники всегда выглядят, будто тело вырвали из другого контекста и разместили, по случаю, где было указано. Если бы памятники были людьми, у них были бы водянистые светлые бесчувственные глаза, как у Константина.
– Что же с нами случилось? Чего вдруг стало не хватать? Чего может не хватать сынам земли, плодотворящей всем, что можно только помыслить?
Его безэмоциональность, ровный тон и лицо человека, смотрящего всегда внутрь своей головы, только добавляли его речи трагической патетики.
Тут случилось непредвиденное. Василий, предельно рациональный и не склонный к разговорам, если дело не касается быта или кутежа, ответил:
– Чего не хватает, это мне не интересно. Интересно, когда это случилось. Когда этот кризис подступил, понимаешь? Раз – по мелочи просел, два – отвлекся, и уже все, уже потерялся, да? Ты об этом?
Мы с Константином переглянулись, не особо стесняясь Василия. Я потом не переспрашивал, но был уверен, что Константин думает о том же, что и я – какого черта Василий вдруг что-то слушал и почему он говорит почти впопад? И почему его прагматичная речь слушается уместно?
Василий, опрокинув банку ленивым движением, допил пиво. Он всегда выглядел, как спортсмен, уставший после тренировки. Любое его движение походило на ленивую негу человека, сделавшего свое трудное дело и довольного этим, или на упражнение по растяжке мышц.
– Словоблудишь, а мне за тебя думать, как всегда, пес ты, – довольно проговорил Василий, растягивая слова.
Я засмеялся. Меня насмешила не его интонация, мне она была непонятна. Смешило скорее, то, как он сам вершит свою странную эстетику и сам ею искренне восхищается. Я закурил, а потом стало грустно. Константин притих. Василий тоже умолк, потому что он действительно был уставший после тренировки.
А меня пробрала тоска. То чувство, когда хочешь деться куда-то, а некуда. В состоянии этого разрыва, как ни странно, очень хорошо оставаться на месте. Тоска эта не болезненная. От этого как бы и разрывает изнутри, но одновременно с этим чувствуешь, что так и должно быть, что это абсолютно естественно для тебя именно сейчас. Можно было бы рассказать об этом состоянии друзьям. Но это спровоцировало бы Константина на развитие его мыслей. А мне было лень.
Летучие мыши проносились над нашими головами. Комары не лютовали – лучший период лета. До работы еще суббота и воскресенье, и я ничего не буду делать вообще – в принципе, ничего.
Мимо забора к соседям шел Валера, хороший парень. Руки у Валеры золотые. Одно но: сейчас он возьмет стул, сядет и будет рассказывать о своих похождениях среди таких-же как он оболтусов или на непонятных региональных мероприятиях. Пол часа будет трындеть о кутеже и бесчинствах, которые он там творил. Это очень раздражало. И ему бесполезно говорить: «уже слышали», он все равно расскажет до конца, хвастаясь дикостью произошедшего, будто это весело и социально одобряемо. Я предупредил его намерения, крикнув:
– Валер, не в службу, а в дружбу, возьми у своих пару пива нам. Кончается, я завтра отдам.
Валера ускорил шаг по направлению от нас, ответив:
– Обойдешься, там до вас допито все, а баня только прогрелась.
Я постарался сохранить серьезное выражение лица. Беседа с Валерой разогнала тоску, но не знаю, был ли я этому рад.
Я пошел в дом и включил радиоприемник. Нам доставляло удовольствие слушать старческий рок в дачном формате, тихонько засыпая. Никому из нас не пришло бы в голову слушать такие песни в одиночку. А на даче – легко. Задремлешь наполовину под шуршание радио, очнешься и пойдешь в дом спать. Кто-то один обязательно оставался в саду минут на двадцать. Словно доделывал какую-то работу, сидя неподвижно и смотря в никуда. И это был либо Василий, либо я. Непрерывно думающий Константин всегда уходил первый, а уже через минуту спал крепким сном.
– Вы тоже не чувствуете все так, как в детстве? – спросил Василий, вставая.
– Да…
Я ответил с полувопросительной интонацией, слегка даже беспомощной. Как если бы собирался сказать: «это навсегда?», а получился сразу ответ – «да».
Но спортсмен не ответил, он уже ушел спать. Зато Константин кивнул, будто отвечая на мой вопрос, поднялся со стула, фирменно сгорбился и пошел в дом. С крыльца он оглянулся и посмотрел на меня, на половину секунды зафиксировал взгляд, озабоченно удивленный.
Мне же показалось это странным, он так никогда не делал, он в глаза-то никому никогда не смотрел, ему это было неинтересно.
А я ломал голову над тем, как я заметил, что он оглянулся, если сидел к нему спиной? Хорошо помню, что рассматривал тень от яблони именно в тот момент, когда Константин оглянулся, уходя. Он в этот самый момент смотрел на мой затылок. А значит, я никак не мог видеть, что он оглядывается.