Дмитрий Власов – Чудеса (страница 4)

Все реагируют на экстремальные ситуации по-разному. У меня ярко выраженная реакция «бей или беги». Буквально сотую долю секунды я решал: анализировать или действовать, и припустил в сторону леса – неуклюже, постоянно поскальзываясь на мокрой траве, вытянув вперед руки для равновесия. Прямо за мной сверху доносился уже откровенный сдавленный хохот, переходящий в довольный, даже ликующий захлебывающийся стон. Женский голос, между прочим.

Я уже был в лесу, голос за мной не последовал, но мне хватало страху. Мозги начали включаться, когда я увидел калитку. О чем думать в первую очередь? Что-то подсказывало мне, что целью издевательств было мое эмоциональное состояние. Нечто, обладающее властью летать и быть невидимым, добралось бы до меня на поле и без всякого смеха, если бы могло. А раз не добралось, то не было необходимости, либо работали некие ограничения. Внутри меня росла уверенность, что негласные правила ночного крамольного бесчинства не предполагали преследование. Я забежал в дом, захлопнул дверь и запер на замок. Константин забормотал во сне у себя на втором этаже. Это подействовало успокаивающе. Пульс все еще бешено стучал, но начал нехотя падать. Я схватил с полки початую бутылку джина, не глядя плеснул в стакан и опрокинул в себя. С неким чувством фатализма глянул в окно: вот сейчас я увижу ее, наглую, довольную, недобрую. Кого «ее»? Я боялся и подумать. Но все было на месте, как и всегда – моя машина, яблоня, скамейки. За калиткой – лес, туман. Чертов туман, чертова блаженная пустота. Неуловимая мысль беспокоила меня. Я еще раз глянул в окно. Что-то не так. Я пристально со страхом вглядывался в лес поверх забора – все на своем месте. Что-то не так со мной.

О природе явления я напрочь не хотел размышлять. Ничего хорошего это бы мне не принесло. И тогда я сделал то, что никогда не делал ранее, и что никогда не смог повторить в будущем – я лег и приказал себе заснуть. Засыпая, я только и успел, что удивиться: как же легко можно приказать себе не думать, если понимаешь – дело серьезное.

Уже заснув и находясь под протекцией Морфея, я понял, что со мной было не так: я совершенно преступно и неуместно был разочарован в том, что за мной никто не последовал.

Катя

Моя история берет начало из областей между ложной памятью и явью. Границу между ними я не могу провести, возможно, потому, что ее и нет. Что я воображал, а чему дала жизнь моя воля, сказать сложно. Но чувственный опыт, оказавший влияние на мою жизнь, я получил.

В липецком районе Ниженка живет много моих родственников. Формально Ниженка относится к Студёнкам, а жители ее духовно принадлежит реке Воронеж. Там живут потомственные лодочники и рыбаки. Улицы района идут перпендикулярно берегу реки. По центру главной улицы течет ручей, впадающий в реку. По бокам от ручья – проезжие полосы, а за ними ряды домов. Все они двухэтажные. Раньше река сильно разливалась, и на нижнем этаже до половодья не размещали ничего важного, а лодки привязывали ко второму этажу. Там и жили во время половодья, а на лодках выплывали по делам.

Каждые каникулы до шестнадцати лет я неизменно проводил в Липецке. Бабушка часто заходила к тете Вале и брала меня с собой. Дом помню плохо, бабушка на кухне общалась с тетей, а меня оставляли с ребятишками лет от четырех до восьми. Их было человек пять, ловкие, с оливковым загаром, вечно босоногие и полуголые лягушата. Среди них выделялась Катя. В коротких шортиках, в ветхой пожелтевшей рубашонке: ей было восемь – девять лет на вид. Еще более оливковая, чем остальные, сильная и ловкая, она не замечала младших братьев и сестер и держалась особняком. Видимо, так как я был чужой ребенок, она взяла надо мной шефство, что мне очень льстило. Не могу сказать, что это была влюбленность; скорее, я был естественным образом заворожен авторитетом девочки и попал под ее влияние. Что важнее, она мне радовалась, а это было в первый раз, когда мне радовался не близкий родственник. Не вижу ничего страшного в том, что она занимала все мои мысли. С ней было, как минимум, интересно. Она была в семье, в некотором роде, самостоятельной единицей. В первое же посещение тети Вали Катя повела меня на речку. Мне не разрешали одному отходить так далеко от дома, о чем я и заявил. Катя отреагировала быстро:

– Со мной отпустят.

– Тете Вале надо сказать.

– Валечке? Да зачем?

Действительно, когда мы прошли мимо кухни, и я сказал: «Катя меня на речку берет», – никто ничего не ответил. Мне показалось, что она, как самая старшая, настолько авторитетна, что ее попросту не замечают. Вот только странно она тетю Валю называла, как ребенка – Валечка.

Мы все время ходили на реку, я ловил головастиков – она рыбу, я лазал по кустам – она забиралась на деревья, я гладил котят – она гоняла хворостиной коров.

Остальные дети, даже постарше меня, никогда не играли с нами и смотрели на меня с уважением – еще бы, старшая сестра носится со мной. Они ее вообще побаивались.

Я уже понимал аспекты стеснения, и, когда скучал по Кате, говорил бабушке: «Пойдем к тете Вале». Вообще не упоминал Катю.

Катя много интересного мне рассказывала: где бронзовки откладывают личинки, как ужи доят коров, что на рынке у магазина «Спорт» лучший квас надо брать у ведьмы в красном платочке. Она не глядя могла показать на куст и сказать: «там две жабы зеленые», или «тут еж змею ест». Ума не приложу, откуда она столько знала.

– С часу до трех ночи летом пошарься в ряске левой рукой, не правой, – поведала один раз Катя доверительным тоном. – Скажи: «Катя просит», и поймаешь вьюна, он сам в руку запрыгнет, только если там зелень будет или водоросли какие.

– Прямо и прыгнет?

– Да, я для тебя похлопотала.

– Папа наверняка так умеет.

– Твой нет, я только за тебя просила, а папа твой не нашей фамилии, я только по бабушке твоей могу.

– А у кого просила?

– У Старших.

Я этим тогда и удовлетворился.

Катя много рассказывала про мавок. Для себя я уяснил, что мавки – это русалки с ногами. По словам Кати, их было много за городом, до и после Липецка, в реке Воронеж, близ деревень.

– А почему у деревень?

– А откуда они бы взялись в воде, как не из деревень?

Звучало логично.

Рассказывала, что они ходят с реки, семьи свои навещают, присматривают, а на зиму под берегом залегают спать. Старая мавка может над водой летать в тумане, если он достаточно густой. На Ниженке много мавок, хотя это и город. Дома их близко, они все время рядом. Как домовые, хозяйствуют по домам, которые ближе к берегу.

Я спросил тогда:

– Даже днем ходят?

Катя засмеялась:

– Конечно, прямо тут.

– А их не боятся?

– Дети иногда боятся, а взрослые не замечают.

Перед моим отъездом в то лето Катя сказала:

– Пойдем я тебя Старшему покажу.

И повела в сарай. Открыла деревянную дверку подпола, и мы спустились в подвал по крутой лестнице из арматуры. Сначала Катя с фонарем, а следом я. Довольно долго. Подвал был больше, чем в обычных деревенских домах. По сути, это было продолжение сарая вниз или широкий колодец квадратного сечения. Подвал был настолько глубок, что доходил до уровня реки и, видимо, опускался глубже, в воду. Мы спустились на решетку пола, а за ней, всего в двух ладонях вниз уже была вода, темная и мутная. В середине решетки темнела дырка. Катя наклонилась в воде, а я осматривался. Стены были каменные, из такого же камня сложена ограда храма на Монастырке в километре от Ниженки к центру города. По углам стояли толстые бревна. Приглядевшись, я увидел на бревнах по всей длине буквы. Вырезаны они были глубоко и довольно аккуратно. Таких букв я никогда не видел, но тогда я был мал. А сейчас могу сказать, что это не было похоже на какой-либо древнеславянский язык и одновременно – похоже. Они выглядели так, как если бы алфавит продолжили новыми буквами, начиная с некой гипотетической тридцать четвертой, исполненными в той же стилистике.

– Что это за буквы?

– Старые наши.

– А что тут написано?

– Имена Старшего.

– Так много?

– Да тут и не все.

– А для чего?

– Чтобы он хотел тут оставаться.

– А для чего?

– Чтобы рыба ловилась всегда, и дома все в порядке было.

– А как их читать?

– Скоро услышишь, я его позову.

– А он тут?

– Спит, сейчас разбудим, поздороваемся.

Она наклонилась над дырой в решетке и начала говорить в воду то, что повторить я не сумею, хотя эти звуки запомнились мне. И это была родная речь, но слова, совершенно незнакомые, звучали так веско, что вода, казалось, превратилась в ртуть, фонарь притух, а надписи и стены будто бы стали светиться. Катя поманила меня, и я наклонился к дыре. Из воды поднималось нечто белое, большое, голова размером даже не с меня, а с Катю, если бы она свернулась калачиком. Вились белые усы, с мое запястье толщиной, не меньше. Голова накренилась, и я увидел черный глаз. Я не смог бы полностью обхватить его ладонью, даже той, которая пишет эти строки сейчас. Огромный сом альбинос посмотрел на меня взглядом не пронзающим, не ужасным, скотским, монструозным, а, может быть, оценивающим, но скорее – «соглашающимся». Смотрел и будто кивал, покачиваясь на воде. И читалось во взгляде – «так вот, какой отпрыск получился, хорошо, пусть будет и такой».

Катя положила руку на лоб сома и кивнула мне:

– Давай, погладь.