Дмитрий Власов – Чудеса (страница 3)

С виду я был абсолютно спокоен, так как мой мозг не до конца поверил в происходящее. И только когда я увидел, как Константин открывает окно и высовывает туда свою блондинистую голову, извиваясь, чтобы расслабить ремень безопасности, стало ясно, что все происходит взаправду.

– Ты видел? – спросил я.

– Да.

– У него было лицо?

– А… да, чернокожий, или маска.

– А глаза горели?

– Нет, он курил сигару здоровенную.

– Трость, шляпа? Плащ? – не унимался я.

– Трость с набалдашником металлическим, цилиндр, плащ, – подтвердил Константин и, после недолгой паузы, пояснил: – Как из могилы вылез – весь в земле или крошке кирпичной, лицо такое же.

Мы закурили, хотелось остановиться, но не стали. Не то, чтобы было страшно или неуютно, просто по инерции ехали дальше.

– Глянь по навигатору, скоро город какой? – попросил я.

– Три километра до заправки.

– А мы его встретили когда?

– Полтора километра назад плюс минус.

– А до того деревни были?

– Четыре с половиной, четыре километра, – ответил Константин, покопавшись в навигаторе.

– Вот скажи мне, что надо чернокожему франту ночью на неосвещенной дороге на семикилометровом участке проезжей дороги?

– На маскарад шел?

Ехали долго молча, в какой-то момент Константин снавигировал нас на заправку.

Я взял эспрессо, взбодриться. За рулем удобнее с небольшим стаканом, когда ты еще и куришь. Одной рукой можно держать и стакан, и сигарету. А Константин взял американо. Он затянулся, потом глотнул кофе, поморщился, кинул бычок в стакан, а сам стакан в урну, посмотрел хмуро на меня и сказал:

– Чудно на поле вышло с мужиком.

– Но жизненно.

– Самые жизненные вещи происходят так нелепо, что они еще чуднее чудес.

– А что бы было чудом, по-твоему? – задал я резонный вопрос.

– Ничего, чудо это то, чего не может случиться, а если случилось, то оно уже не чудо.

Константин осклабился – довольный, еще бы, он вернул мне мою же собственную конструкцию для споров.

– Представь, что Дионис среди нас? – спросил он у меня с видом человека, затевающего подлость.

– Что?

– Тщательно, расслабься, вообрази мир, в котором есть Дионис или Зевс. Представил?

– Да, вполне, – ответил я, подумав, и добавил: – Могу представить да, кое-что в красках. Кто-то скажет: «Поверил». Кто-то не поверит все равно. Могу себе представить такой мир.

– Ну вот, и это будет чудом?

– Формально нет, по твоим словам, и для кого-то точно не будет. А с другой стороны, даже один Дионис, это для меня чудо в любом случае. Вне зависимости от того, видел ли я его или нет.

– Я тебе так скажу: каждая травинка чудо, ты только открой свое сердце новому.

Константин произнес это с изрядной порцией яда, и вид у него при этом был довольный. Я понял, что он меня под эту тошнотворную реплику последние минут десять подводил.

Мы подъехали к деревне, свернули на щебенку. Стало тихо, и почему-то лучше видно. Это не зависело от того, что мотор давал меньше оборотов, такой эффект, постоянно его замечаю. Когда подъезжаешь к месту назначения, всегда улучшается слышимость и видимость. Осталось метров двести до стоянки по грунтовке через поле ржи. Константин почти закричал:

– Жабы!

Не стал переспрашивать, просто посмотрел: вся дорога была усеяна серыми жабами. Их привлекала мошкара, которая вилась над самой землей. Труженицы полей охотились. Пять штук на квадратный метр, группками и по одной. От такого обилия мы даже опешили несколько, вышли, не глуша мотор, сели на бампер и стали наблюдать. Этот момент запечатлелся у меня в голове навсегда – особое таинство. Словно я был свидетелем собрания тайного жабьего ковена.

– Езжай за мной, я сейчас все сделаю.

Константин собирал жаб и депортировал их за черту оседлости. Я медленно ехал за ним и думал, что вот за такие решения я и прощаю ему невыносимый характер. Так мы добрались до леса. Осталось проехать буквально метров двести до дачного участка по лесной дороге.

– Понял, – нарушил тишину Константин.

– Что ты понял?

– Чернокожий на поле – это Барон Суббота2[1].

– Или Папа Легбе3[1]? – уточнил я.

– Может. Или нет. Может, голем глиняный.

– А Адама Кадмона можно считать големом?

Константина такая возможность явным образом заинтересовала. Он кивнул:

– Первым в мире големом? Да, наверно. Но кроме одного нюанса: он сотворен Богом, а големы – человеком. Строго говоря, любой голем тоже Богом сотворен, потому что все компоненты сотворены им, а человек вкладывает бумажку в коробочку, человек тут – оператор голема. Так что не знаю, тонкий вопрос.

Мы подъехали к воротам дачи. Я не успел ничего ответить: Константин выскочил из машины и уже открывал ворота. Я припарковался, выскочил на свежий воздух, сразу же нервным движением открыл багажник, достал две бутылки пива, открыл их, сел на крыльцо и протянул одну подошедшему Константину. Мы сделали по глотку, даже не открывая дом, чтобы зажечь свет на крыльце.

– Темень какая стоит, – протянул Константин.

– Туман видел, пока ехали?

– Да, мы сейчас все мокрые будем. Пошли в дом.

– Дай хоть допить спокойно, – ответил я раздраженно. – Я за рулем с самого утра.

Не для того мы коптились в пробке несколько часов, чтобы сразу заснуть. Константин вошел в положение:

– И то верно – выдыхай.

Я расположился на кухне – там стоял удобный диван, а Константин, как всегда, пошел на второй этаж. Если я бываю слишком активный днем, то мозг мой неохотно тормозится, ему надо еще несколько часов для того, чтобы отключиться. Я ворочался на диване минимум час. Слушал переклички соседских собак, урчание холодильника, ночные шорохи деревянного дома, трескотню козодоя с поля неподалеку. В какой-то момент решил не мучать себя и встал. Мне не нужен был фонарь, я очень хорошо вижу в темноте, а, учитывая отсутствие штор, в доме было относительно светло. Какое-то время я просто стоял. Не все поймут это особое удовольствие – свидетельствовать ночную пустоту, очищенную от присутствия людей. Говорят же – что «другие», это ад. Не соглашусь, что прямо-таки ад. Но без людей, без их деятельности, любые пространства возвращают себе свою суть. Возникает это особое необыкновенное чувство, не выразимое словами. При людях каждое место подчиняется правилам его эксплуатации: дом – в нем живут, лес – там растет дерево для построек, поле – там возделывают сельскохозяйственные культуры. Есть такие понятия, как световое и шумовое загрязнение. Так вот, есть еще и смысловое загрязнение – негативный антропологический фактор. Ночью влияние этого фактора снижается. Место вдруг открывает тебе свою суть, и да – суть эта невыразима словами. Она совершенно необыкновенным образом обогащает, дает новый совершенно смысл, показывает свою необходимость и оправданность, не замешанную на бессмысленном функционализме. Смешно, но пустое пространство становится поистине полным.

Разумеется, я обо всем этом тогда не думал, просто стоял и получал удовольствие. Получал, пока не прислушался к странному звуку – играла мелодия, что-то балканское, рожок или волынка. Какая-то язычковая дудка – она жалобно верещала затейливыми мелизмами. Звук шел с поля, за лесной полосой, в метрах пятидесяти от дачного участка. Я тихонько оделся, чтобы не разбудить Константина, и выскользнул из дома в резиновых дворовых шлепках. Открыл багажник автомобиля и напялил на себя дождевик и резиновые сапоги. Они всегда там лежат, на все случаи жизни. В поле сейчас столько росы и тумана, что больше бы подошло думать о нем, как об океане. Было чуть светлее, чем часом ранее – не потемки. Я миновал калитку, перешел подъездную дорогу и двинулся по лесной тропе. Что же касалось мелодии, то я обманулся. Какая волынка? Мелизмы превратились в нестройное блеянье десятка овец – пастух вывел их пощипать травку. Рановато, но я не настолько разбирался в животноводстве, чтобы утверждать наверняка.

Вот и поле. Туман стоял такой, что я еле видел вытянутую руку – одно сплошное молочное облако. Прошел десяток метров и обернулся – леса почти не было видно, туман становился темнее там, где должны были стоять деревья. Он прекрасен тем, что стирает все вокруг себя, и легче всего – горизонт. Границы отступают, и ты в целом мире блаженной пустоты.

Овцы блеяли неподалеку, я бы смог их лицезреть, если бы тумана не было. Мне невыносимо захотелось их увидеть. Охотничий инстинкт или азарт. Такая замечательная игра – ловить в ночном тумане овец. Про пастуха я и не думал, он где-нибудь с той стороны поля, у деревни.

Я шел на звук: вот одна блеет, почти передо мной, вот же она. Нет, это куст чертополоха. Может, напугалась. А! Вот, слева ее подружка, должна пастись через метров пять. Я даже побежал трусцой. Пусто – вон там же она блеяла. Шустрая какая. Штаны намокли до колен, сапоги я надел не зря. Чуть дальше в поле зазвенели колокольчики. Еще чуть-чуть… штук пять должно пастись. Уже виднелся темный силуэт, и я протянул руку. Но это была яма, я споткнулся и полетел кубарем. Блеянье раздалось у меня над головой, метрах в трех сверху. Не просто блеянье. В нем ощущалась имитация, так блеял бы человек. Только какой человек будет блеять в трех метрах над землей? Да еще и так, как если бы сдерживал смех? Да какие к черту овцы? Тут сроду их не было. Только я про это подумал, лежа в мокрой траве, как блеянье раздалось прямо у меня под ухом, такое наглое, перешедшее в сдавленный смех.