Дмитрий Власов – Чудеса (страница 2)

Один парень, Сережа, когда узнал, что я все лето проводил на Четвертой Пятилетке, спросил: «Со Студёнок? Мертвяков видел»? Я кивнул. От него я узнал, что подобное явление наблюдается в Липецке там, а еще на выезде с другой стороны города в ближайшей деревне. Ему рассказал дед, машинист поездов. Сережа тогда побежал к отцу, также машинисту, и попросил показать ему мертвяков, за что получил по шее. Отец в тот вечер вывел деда на улицу, и они громко друг на друга из-за этого матерились, а потом отец напился. Мне этот момент тогда не показался любопытным, но сейчас оцениваю его как значимый, потому что это шло вразрез с тем, как мог бы наврать ребенок. Мы всегда врали с размахом, действие не ограничилось бы прыжками по проходящим составам. Если бы я врал, то мы бы с братом отбивались фонарями от толпы зомби, и нас спас бы петух, которого бы додумался разбудить непременно я. А родители бы спали, потому что им сны наколдовал бы главный и самый большой мертвец, единственный в саване и с горящими глазами. Учитывайте, что я был довольно скромным вралем. Рассказ Сережи был сух, и он больше про отца с дедом рассказал, чем о мертвецах. Сам он их не видел. Для него это не было полем для фантазии, скорее констатация факта. Зачем врать о том, что мы сами видели, а он нет? Кроме того, по негласному правилу, необходимо получить подтверждение, что небылица принята. Надо уверять слушателя, что все так и было. Иначе это просто неприлично и лишено смысла. В качестве крайнего довода часто шла магическая фраза: «зуб даю». Сережа же опустил все необходимые юридические формальности, сопровождающие акт вранья. Поэтому я уверен – его дед, как и его отец, точно видели ходячих мертвецов.

Чудеса

Константина бросила девушка. Не то, чтобы она много для него значила. Но он практически упивался чувством меланхолии. Я абсолютно уверен – он получал от этого удовольствие. Иногда Константин забывался: начинал шутить, улыбаться, что-то обсуждать. А когда вспоминал, что ему положено тосковать, сразу принимал вид циничный и разочарованный. В тот летний вечер я сидел за рулем, а Константин был за штурмана. Я заметил краем глаза, как он едва не хихикал, копаясь в телефоне, а потом вдруг встрепенулся, сморщил лоб и сказал:

– У меня есть теория, откуда берутся все эти люди, которые любят фразы вроде «расслабляйся по жизни» или «если уж родился – получай удовольствие».

– Ты по поводу девицы своей еще злишься? Она из этих?

– Да, для нее будущее связано с отпуском, приобретением или чем-то таким, увеселительным. Это в ее терминологии – «полная жизнь». Она иначе теряет почву под ногами. По ее мнению, любое твое действие должно давать хоть небольшой прирост удовольствия, а если не дает…

– Провал миссии?

– Да. Она сразу оказывается в чистилище, даже нет, в аду. Все плохо и невыносимо.

– Так откуда такие берутся? – не выдержал я.

– Понимаешь ли, у всех разные качества, таланты. Я вот во всем талантлив. Кого-то природа обделила, – он посмотрел на меня. – У всех у нас было детство, период пубертатный, период взросления. Мы все жаждали удовольствий, ныряли в гедонизм. Одни эффективно добились своего, а другие нет. Я тоже бегал за впечатлениями, добился их, получил свое рано и быстро. Не стал останавливаться, повторил успех в новом масштабе. И еще, и еще. А я же умный, сообразил, что это тенденция вроде бега крысы в колесе. Дофаминовая наркомания. Дальше декаданс. А я не могу допустить от себя такой глупости, как не заметить эту тенденцию.

– И все же, откуда люди такие берутся? – спросил я с уже заметным раздражением в голосе.

– Они недобрали удовольствий. Вечные студенты института гедонизма. Все время отстают, поэтому и гонятся. Раньше я думал, что они тупые, не понимают простых вещей. А на бывшую свою посмотрел: она же неглупа. Но удовольствия у нее какие-то такие получаются, мелкие. Я бы не насытился и за сто лет.

– В одних же местах бываем, одни дела делаем? Чем ты, Костя, таким насыщаешься особенным?

– Дело в глубине проработки. Я тщательно и углубленно отрабатываю удовольствие. Мать воспитала меня благодарным сыном. Если уж мне дали кусок чего-то хорошего, я полноценно им наслаждаюсь, разворачиваю подарок, изучаю, пользуюсь им бережно и полноценно. Не тешу свое эго фактом обладания. И сразу вижу тенденции и пределы собственности. А они поверхностно копают, до предела не достают, и это постоянное отставание дает эффект прогресса.

– Прогресса нет?

– Нет, прогресс есть, но прогресс это просто прогресс. Он ни к чему не ведет.

– Прогресс ни к чему не ведет?

– А к чему?

Я ответил дежурно и, специально, немного не в тему:

– Что с тобой должно произойти, то произойдет, что не должно, не произойдет. Стремись к к чему-либо, не стремись – какая разница.

Константин даже не стал парировать. Я понял, что просто так от него не отделаюсь, и продолжил:

– Ладно, давай серьезно. Раз уж ты такой зануда. Прогресс какого параметра рассматриваем? К чему прогрессируем? К успеху, удовольствию, цепочке добавленной стоимости? Сюда еще пользу добавить можно, удовлетворенность, кто во что горазд. Ты о благе?

Константин кивнул:

– Да, о нем.

– Благо у каждого свое. Оно определяется из твоего существа. А потом мы упираемся в диалектику.

Константин бесшумно выматерился сквозь зубы. Я стал пояснять, медленно, как ребенку, в надежде его взбесить:

– Благо для тебя – это быть Константином. Если же благо для тебя это не «константинство», а удовольствие, при условии, что ты перестаешь быть собой, то ты просто некий дофаминовый наркоман, стирающий свою идентичность в угоду удовольствию. Про тебя даже и сказать нечего, кроме того, что ты часть колонии дофаминовых наркоманов.

– Левиафан, желудок с ножками – живет, чтобы есть, и ест, чтобы жить? – спросил Константин.

– Да.

– А в чем диалектика?

– Это был тезис, а вот тебе антитезис – одно всеобщее некое благо для каждого, учитывающее каждого индивидуума. Это может быть только одно благо – быть всем. Благо ассимилировать все, испытать все состояния и стать всем. В итоге мы имеем одно благо и единую сущность – все-человека. Это Адам Кадмон1[1].

– В такой перспективе, я это и Анфиса, и тот мальчонка, к которому она переметнулась? – спросил Константин, сморщившись, будто съел лимон.

– Да, и даже я.

– Пощади, этого я не выдержу. А где синтез?

– А вот он, – Я махнул рукой в сторону лобового стекла.

За час мы проехали километра три по МКАД, не больше. В тот день я освободился пораньше, приехал к Константину. Мы выдвинулись домой в наше Подмосковье и почти сразу встали в пробку. Посовещавшись, решили ехать в объезд. До родного города было километров пятьдесят, а до дачи Константина еще сверху десять километров.

Константин, видно, опять думал о своей перебежчице:

– Женщины хитрые и странные. Умеют наводить тень на плетень. Старшая сестра узлы из меня вязала. Байки травила. Как-то рассказала, что в непроглядном тумане, когда руку вытянутую еле видно, ведьмы летают. А я долго думал, как узнать, что там летают ведьмы, если в таком тумане ничего не видно? Но я был такой простачок, абсолютно ей верил. Она же для меня как исполняющий обязанности матери, официальный представитель. Думал, думал. Логическая цепочка привела меня к следующему выводу: она или сама ведьма, или дружит с ведьмами. И мне стали сниться поганые сны. Например, я в своей комнате, заходит сестра, в платьице черном в цветочек, ромашки маленькие по всему платью. Мы общаемся по сюжету сна, и она выходит. А потом входит, тут же, и как-то странно на меня смотрит, так улыбается, недобро, будто ждет, когда же я что-то пойму. Вижу, а на платье не ромашки, а анютины глазки, и платьице темно-синее, а не черное. Она смеется и начинает щекотать меня, и мне страшно, это же не сестра, а сущность, ею прикидывающаяся. Это сколько же у нее надо мной власти, если она может даже в сестру обратиться? Она уже над кроватью парит и меня щекочет. Подлетает уже настоящая моя сестра, и они вместе меня щекочут и смеются. И они меня щекоткой будто наэлектризовывают, и сам я парить начинаю. Мне щекотно и страшно: сила нечистая, сестра в сговоре. Сжимаюсь в комок. Нервы мои от полной безысходности не выдерживают, и я просыпаюсь.

– У тебя же хорошие отношения с сестрой сейчас; она тебя мелкая доставала, получается?

– Бывало: она могла хорошенько меня напугать. И я сестру доставал – в отместку. Что там было невинно, а что небезопасно – кто теперь разберет? Но, вместе с тем, сестра меня любила и опекала. Тут могу поручиться. И все же в любой женщине есть немного от ведьмы.

Мне этот рассказ что-то смутно напомнил, но я был занят дорогой.

Ехали уже в километрах тридцати от Москвы по двухполосной дороге. Стемнело. Июньская ночь всегда светлая. По обеим сторонам стояли густые ели, с запада наплыли облака, а заря с востока только подчеркивала контраст. Дорога извивалась, фонарей не было, а фары у меня уже пожившие. Я сбросил скорость до пятидесяти километров. Внезапно с одной стороны ряд деревьев уступил полю. Полоса яркой зари почти ослепила меня, и я сбросил скорость еще до тридцати. Это позволило еще издали увидеть громадного, будто метра два с лишним, человека, шедшего справа по обочине. Он был одет в крылатку и в руке держал трость. На фоне полосы неба мне показалось, что у него нет лица, а глаза горят красными огнями. Когда мы почти поравнялись, и фары выхватили из темноты его фигуру целиком, я совсем растерялся. На голове его был цилиндр, глаза действительно горели красным, и были не там, где должны быть, а будто плавали. И мне не показалось, ибо вместе с тем, я отчетливо заметил, что плащ-крылатка незнакомца был выпачкан в пепле или песке. Если эту деталь я смог рассмотреть, то почему я не смог рассмотреть лицо незнакомца? Вместо него была кромешная тьма.