Дмитрий Власов – Чудеса (страница 1)

Дмитрий Власов

Чудеса

Мертвецы

Двоюродный брат младше меня. Сейчас это не заметно, но тогда ему лет шесть было, а мне восемь с половиной, и я был на полголовы повыше. Характеры наши выпукло выделять не хочу, средней активности и несколько вредными детьми были. По тем временам фокус наших интересов приходился на рыбалку. Мы безболезненно переживали девяностые годы. В наследие от Советского Союза на рынке рыболовных снастей остались бамбуковые удочки полутора метров в длину и роскошные советские рыболовные справочники, но в магазине «Спорт» уже появилась французская леска, безынерционные катушки и отечественные четырехметровые углепластиковые удилища «Каскад». Брат рос в Липецке, это как раз магазин «Спорт» и река Воронеж. Дом дяди был последним домом частного сектора у линии железной дороги; за ним стояла, через пустырь, пятиэтажка. В ста метрах далее – Студёновская улица. А за Студёновской улицей, от «Политеха» и до реки Воронеж, простирается Ниженка. Это не просто улица или район. Это, в большей степени, исторический топоним. Недалеким от правды будет сказать, что с подавляющим населением Ниженки мы имеем определенную степень родства.

Чтобы рыбачить с удовольствием, нам нужны были «Каскады». Бамбуковая удочка замечательная, но на ней стояла печать допотопной советской протореальности. А «Каскад» – флагман свободного рынка. Это сейчас бы я повесил на стену бамбуковый комплект с безынерционной катушкой «Волга». А тогда неудобная углепластиковая телескопическая удочка вызывала восторг.

Дядя нас очень любил, и ему нужен был только повод, чтобы приобрести нам что-либо. Но нам было неинтересно получать подарки просто так. По уговору мы должны были провести всю ночь на крыше дома, не засыпая. Если не заснем, то поедем за удочками в то же утро. Дядя над нами заранее потешался, он понимал – весь следующий день мы будем спать.

На самом деле, это не такая уж простая задача. Во-первых, ребенку легко заснуть в любую секунду, а во-вторых, мы уже видели «Кошмар на улице Вязов», и это произвело некоторое впечатление на нас. В-третьих, лето перевалило через июнь, и ночи стали темнее и дольше. Не то, чтобы мы были честными детьми, но знали, что удочки в любом случае будут наши, и не заснуть – это имело для нас некий личный вызов.

Около полуночи мы расположились на крыше. Ее более пологий скат смотрел на север. От нашего дома шла небольшая полоска частного сектора, далее низина лога и возвышение насыпи железнодорожной линии поездов, шедших от Москвы к черноморскому побережью и обратно. Думаю, что наша крыша была как раз вровень с железной дорогой, лежащей через сотни полторы метров. Мы взяли с собой кофе и что-то еще. Сейчас я пишу рассказ и делаю паузу – пытаюсь вспомнить, что же мы еще с собой брали. Помню фонарь-эспандер без батарейки, возможно, второй с батарейкой, часы. Подстилку помню. Больше ничего вспомнить не могу.

На начало июля небо было относительно светлым, снизу его обрезала железная дорога, и мы видели поезда. Поезда, очевидно, часто там проезжают. Некоторые несутся быстро, такие составы не останавливаются. Другие замедляют ход, если едут справа, или, наоборот, начинают разгоняться, если едут со станции слева направо. Днем ты не чувствуешь ничего. Ночью в тишине деревенской застройки ощущается вибрация колес под ногами, даже если расстояние до железной дороги – километр. Скажу более того: даже в хрущевке у бабушки, на четвертом этаже, на расстоянии не менее четырех километров, можно ощутить, как поезд бьет колесами по стыкам рельс.

Если ехать из Москвы к черноморскому побережью и обратно, то дом дяди (скорее даже, прадеда, ибо его прадед построил) очень легко найти взглядом. Обидным было возвращаться с отдыха, видеть дом, и понимать, что окажешься там не скоро, ведь поезд не останавливается, а едет до Москвы. Шутка ли, пятьсот километров до столицы и потом обратно, на таком же поезде. В советских фильмах я видел, как мужички, проезжая мимо своих сел, самовольно открывают двери поезда на полном ходу, кидают сумку на обочину, прыгают следом, ловко кувыркаются по траве и, принимая молодцеватый вид, машут рукой проводнику, и все это, замечу, без всяких административных последствий. Нам такого удобства никто не предлагал.

Возвращаясь к той ночи, я, возможно, многое упускаю и многое дорисовываю, но ничего из того, что приукрасило бы рассказ. Мы сидели и смотрели на вагоны, проезжающие на фоне ультрамаринового горизонта. Пассажирские, вагонетки, цистерны. Налево, направо. Ночь вступила в свои права, мы исчерпали свой досуг обсуждением каких-то бытовых вопросов, вялой ссорой, планированием дальнейших действий по части бодрствования. Внимание начало нас покидать.

Глаз детский склонен ко сну, но все же зорок и остер. Справа проезжал состав с цистернами, постепенно замедляясь. Значит, собирался останавливаться. На крыше одной из цистерн я заметил несколько фигур. Девяностые в Черноземье были довольно дикими, и люди на крыше составов не могли сильно удивить. Хотя и культуры такой в массе не наблюдалось. Можно было проявить некий ленивый интерес. Я указал рукой брату, он кивнул – увидел, и мы несколько оживились. Неизвестные бежали против хода составов, перепрыгивая с цистерны на цистерну, и, таким образом, оставаясь у нас на виду. Слева мы заметили еще несколько фигур. Один лежал на крыше вагона, закинув ногу на ногу, другой сидел, а третий стоял рядом, положив сидящему товарищу руку на плечо и показывая куда-то второй рукой, худой-худой. Мы не сразу уловили некоторые странности. Неизвестные двигались угловато, как марионетки с шарнирными суставами, одеты были в лохмотья, все очень худые. Их движения напоминали придурковатую хореографию танцевальных трупп обскурантивного советского кино. Будто танцевали водевильные разбойники – те, которые в трико, во главе с младшим Райкиным, под советский залитованый психоделический авангард.

Одна из фигур перешла на четвереньки, но не так, как это сделал бы человек: либо выпячивая зад, либо, наоборот, припадая на согнутые ноги, а с прямой спиной и перпендикулярно отходящими от нее конечностями. Голова смотрела вперед, таким образом, а шея составляла угол в девяносто градусов относительно позвоночника. Это не выглядело нормальным. Одна из фигур подпрыгнула, поджала ноги, и зависла дольше, чем того допускали физические законы. Навстречу составу, по второй полосе, набирал скорость поезд, шедший в сторону Москвы. Провернувшись несколько раз по оси, неизвестный акробат будто бы переместился на крышу прибывающего состава. Следом за ним последовали его товарищи. Каждый двигался на свой манер. Вроде бы, быстро, а вроде бы, неторопливо. Не суетясь, с некой грацией и даже самолюбованием. На фоне светлой полоски зари были видны остовы тел в сгнившем тряпье, палки рук, кое-где полностью очищенные от плоти, лысые головы с пучками оставшихся волос. Мы были абсолютно заворожены, но не напуганы. От происходящего, от этих фигур не веяло агрессией, злом. Они просто не могли быть какими-то монстрами, от них тянуло спокойствием, сном, чуточку – задорной дурашливостью и озорством. Их неестественные движения и изгибы остовов были, в то же время, естественны. Так вороны могут летать над вспаханным полем или чайки над морем. Не было инакости, отчужденности. Хотя, может быть, отчужденность имела место, но она производила впечатление спокойствия и беззаботности. Действительно, а о чем заботиться мертвецам такой красивой летней ночью? Уже сейчас, поднаторев в терминологии, я могу сказать, что не было и чувства – ни грандиозного, ни религиозного. Картина была чудесной ровно настолько, насколько чудесна летняя заря или луна, или звезды, когда смотришь на них долго, не отрываясь. Это не могло вызвать фобий или потрясений, и не вызвало. Не знаю, как чувствовал бы себя взрослый, но ребенком не получалось бояться мертвеца, который лежит на вагоне-цистерне, закинув ногу на ногу. Хотя, может быть, некоторое потрясение все же имело место. Я почувствовал тоску благообразного характера, не травмирующую. Приятно щемило внутри, с ноткой странной сентиментальности.

Поезда разъехались, и фигуры пропали. Долго ли надо, чтобы проехать двум составам?! Мы смотрели на железную дорогу еще с полчаса. Потом брат произнес серьезным, веским, «взрослым» голосом: «Круто». И, с видом, говорящим, что красивому свое время, а важному – свое, деловито достал термос и налил в крышку кофе. Мы почти не обсуждали увиденное, но договорились, что надо чаще так ночевать на крыше, вдруг еще повезет свидетельствовать сие явление. Небо уже посветлело, и мы уснули, проиграв спор. Удочки, правда, нам все равно купили.

Это явление мы не вспоминали больше. Так же как не вспоминали, например, колесо обозрения, когда его убрали из Нижнего Парка. Или советские блесны, когда их вытеснили с рынка снастей финские блесны «Рапала». Да и вообще, я сейчас не рыбачу, как и брат.

Я сам только недавно про это вспомнил, когда похожий кадр видел в фильме. Теперь надо при случае у брата спросить, помнит ли он.

Один интересный момент, связанный с этой историей, все же случился, чуть более чем через год. Я объелся в Липецке яблок и попал в больницу с ложным аппендицитом. Меня подняли за день, но еще два дня я наблюдался в общей палате, со мной там были дети пяти – десяти лет. Меня научили полноценно материться и флиртовать с медсестрой.