Дмитрий Власов – Чудеса (страница 7)

Мне стало понятно, что Константин пробрался в мой чудесный сон. Лицо деда приняло вот это типичное для Константина напряженное выражение. Одна из нимф фыркнула, вторая засмеялась. Дед встал на ноги, сразу вытянулся, похудел и, сутулясь, поковылял в чащу. У соседей запел петух. Я проснулся в рыболовном кресле, где, видимо, заснул, но зато прекрасно выспавшийся.

Первым, что я увидел, проснувшись, был Константин, копавшийся в мангале. Будто прямо из сна материализовался. Я поведал ему свои приключения, на что он ответил самым строгим тоном:

– Я не мог быть в твоем сне. Во-первых, он слишком банальный. Во-вторых, там у тебя деревенский неоплатонизм. И в целом это попахивает беллетристикой, я такое лет двадцать не читаю. Восточная притчевость мне претит, а самое главное, я тоже был занят делами во сне, и мне было не до тебя.

Вышел Василий, и я его оповестил:

– Слышишь – Константин был очень занят во сне.

– Ага, молчал, наверное; это самая тяжелая работа для него.

Константин никак не отреагировал на это. Мы знали, что это была именно реакция, а не безразличие. Константин чаще именно молчал. Такое поведение и заставляло нас подтрунивать над ним.

– Чем ты был так занят?

– Был с женщиной.

– Ха! – Василий протянул это междометие с особым талантом. Надо уметь исполнить две буквы алфавита так, чтобы они звучали максимально скабрезно. Глумливая пошлость усугублялась тем, что она была сугубо рефлекторна – просто галочка. Констатируем факт: «был с женщиной», и все – дана команда: сально отреагировать.

– Хоть во сне. Молодец. Что за дела творили? Платона обсуждали? – подлил я масла в огонь.

Мы часто задевали Константина по части женщин. Мы, в принципе, все время подшучивали над ним. Он был из тех страдальцев, что находят себе ненужную глупую безответную любовь на год или два. Такие и сами мучаются, и девушек мучают.

– Нет, – Константин говорил совсем не так, как обычно, он абсолютно серьезно пояснял сон – без метафор и отсылок:

– Я лежал на кушетке. Подходит девушка, садится и смотрит на меня.

– Красивая?

– Да.

– Ну, опиши: брюнетка или блондинка?

– Не знаю. Помню, что внимательно ее рассмотрел, и мне она нравилась, и все в ней было хорошо и особенно, каждая деталь. Но толком больше ничего не помню. Мне снился факт того, что я ее детально рассмотрел. И я смотрел на нее без вожделения, мне действительно было хорошо от ее красоты.

– Ну, давай, переходи к делу.

– В том и дело: она на меня посмотрела, и у нее радость была в глазах, она мне радовалась. Как ребенок радуется миру. И как радуются ребенку. Улыбка у нее была на грани смеха. Не остроумного смеха, а радостного. Она мне радовалась, не потому, что она мне понравилась, не потому, что я за ней ухлёстывал. Не потому, что хоть кто-то был рядом. А просто потому, что я есть.

Мы примолкли. Голос Константина чуть дрожал, он это проговаривал больше для себя, чем для нас.

– А я этого ни разу не чувствовал, никто на меня так не смотрел. Девки вились рядом или позволяли мне волочиться за ними. Какие-то страдания, разбитые сердца. А это все оказывается так…

Он грубейшим образом выматерился. Он был вправду растерян.

– А мне это вот все и к черту не нужно никогда было, оказывается, это все поганейшие игры какие то. Ужимки, самолюбования, рефлексии, самоутверждения. Все эти вот… они у меня украли радость эту, отвлекли от нужного. Сколько живых людей суетится вокруг, а я только во сне ощутил настоящую радость. Как я ее ощутил, если мне никто раньше не радовался? Как такое может быть? Кто на меня смотрел тогда? Мне было так по-особенному. Такое в воображении не случается. Не может так быть, я не верю, что был один и спал.

Мы молчали. Константин продолжил:

– Как я жил до этого? И как мне сейчас жить? Это как случилось, что я настоящее ощутил один во сне, а вся жизнь – это было так, ни о чем? А дальше странная история получается. С одной стороны, мне такого в жизни никогда и не найти, и жить смысла нет. А с другой стороны, это ощущение раз и навсегда, оно такое, что вне времени. И ведь стоило эту нелепую шутку с жизнью проворачивать, чтобы хоть во сне такое ощутить.

Я так до конца и не понял, был ли он полностью серьезен, или издевался над нами. Василий прервал тишину:

– Мне тоже снилось, странное что-то для меня. В небесной канцелярии нам сны спутали, мне точно чужой достался. Иду вдоль дороги, слева поле, справа дорога и лес за ней. Сумерки были.

Константин прервал:

– Сумеречные аллеи парков, полустанки захолустий, города нелинейной кирпичной застройки, лестничные пролеты – стандарт снов, в которых над сновидцем висит дамоклов меч времени, зла и конца. Не успеть вовремя, не узнать место, не убежать от тихого, вкрадчивого преследования. Не видеть явной угрозы, но ощущать ее в воздухе. Стандартный лейтмотив.

– Нет, шел себе спокойно. Вперед дорога уходила – не видно, куда. Я не оборачивался, но там в другую сторону все было точно так же. Ночь почти, небо светлое такое, как когда мы в июне в городе гуляли по барам. Иду себе медленно.

– Мир не накрывал туман, поглощающий суть людскую?

– Нет, Костя, там все было по моим правилам. Я иду, тросточка в руке у меня, вот забавно – с ней, оказывается, удобно ходить. На голове шляпа смешная, как у Пушкина. Во рту странный вкус и в носу запах дыма пряного. Это я, оказывается, сигару курю. А я ж сроду не курил ни чего. Иду покуривая, значит. Иду, иду и замедляюсь, медленнее и медленнее, остановился. Стою и думаю: зачем мне идти дальше, там то же самое. Ничего не надо. Стою и думаю: какая разница – идти, не идти? Мне хорошо, ну… неплохо. И я бы вечность стоял, или шел, без разницы. Вечность стоять, или идти, ты сам подумай? Мне спокойно, а что-то не так. Пригляделся, а я стоя иду, на месте иду. Иду стоя и обдумываю это все. И тут вы едете навстречу, фарами светите, глаза лупите. А Константин из окошка высунулся. Вы не остановились – сволочи. Я оглянулся вам крикнуть и вижу подушку, проснулся. Такое вот.

Мы с Константином уже привыкли удивляться, все это спокойно восприняли, немного разве что переглянулись.

Утро было облачным, но при этом теплым. Кто-то не любит влажность и духоту, а я люблю. Тело в такую духоту всегда расслаблено, и мозг отказывается мотивировать тело к активной деятельности – все довольны.

– Парни, возвертайте должок, у нас пиво кончилось, – услышал я голос Валеры у калитки.

– Так ты вчера нам пива не принес, сказал – нет ничего.

– Его и нету, потому, что вы выпили.

– Да? Ну, бери там в бочке.

– Давай, че, холодненького есть?

Валера уходил с мокрым пакетом, а мы смотрели ему вслед.

– Мне одному кажется, что он нас нагрел? – спросил Константин медленно.

Я хотел спросить: «А он хоть что-то оставил?» но у меня получилось только полувопросительное:

– Да.

Инцидент

Я сварил себе кофе и вышел с кружкой в сад. Константин разжигал мангал. На грядке неподалеку валялся лист А4. Я подобрал бумажку и сел на скамейку, поставил кофе рядом и стал читать. Печатный документ – личное дело Д.С. Федорова, шестьдесят пятого года рождения, он проходил срочную службу в военной части под Великим Новгородом. Так… Горюче-смазочные материалы, тыловик. Состоит на воинском учете, категория первая. Точнее, когда-то состоял. Я скомкал бумажку, не дочитывая, и кинул в мангал. Родители Константина купили этот участок лет пятнадцать назад. Это была дача важного функционера в НИИ нашего академгородка. Он давно умер, и его наследники продали дачу. Бывший владелец работал начальником материально-технического снабжения одного из НИИ, но, видимо, не только этим занимался. На участке, в дальнем углу от двухэтажного кирпичного дома, стояла бытовка. Совершенно необыкновенная. Это был маленький военный прицеп или вагончик одноколейки. Мы все время спорили по поводу его происхождения. Он был кругленький, с лючками форточек под самой крышей. В полный рост встать не получилось бы: вагончик был ниже и уже буханки УАЗа, но длиннее. После покупки дачи Константин его вскрыл и обнаружил там нехитрую армейскую утварь, полицейский магнит на веревке, целый ящик с сердцевинами ламп 6П14П10[1], коробку ртутных батареек и железный стеллаж с кипами бумаги. Кроме разнообразных альманахов семидесятых годов и справочников по электротехнике, там были акты, справки и личные дела сотрудников того самого НИИ. Мы, как люди ответственные, решили, что информацию такого рода надо утилизировать, и использовали личные дела для розжига мангала. Через нас проходили, конечно, не эпохи, но десятилетия – точно. Константин сидел на раскладном стуле с задумчивым видом и обратил на меня внимание, только когда я закурил. Он подозвал меня и вытянул из-под себя стопку листов.

– Это ты мне зачем? Задница твоя самиздатом занялась? – спросил я.

– Чтобы ветер не унес – почитай, тебе понравится.

Стопка была не очень большая, набрана машинкой на желтой дешевой бумаге. Константин кивнул в сторону бытовки:

– Вчера нашел. Пару листов осилил – заметки ранних лет НИИ.

Константин поскреб палкой угли, подержал руку над мангалом, чтобы проверить жар, и пошел в дом за мясом. А я начал читать.

«Отучившись в Менделеевке11[1], я устроился в химическую лабораторию института механики сложных газов12[2]. Корпуса располагаются в километре от моего дома через лес. Меня устроили в лабораторию осенью, и это было мое первое лето в качестве младшего научного сотрудника. Территорию институтов обнесли бетонным забором, а за ним все тот же лес. От проходной направо небольшое здание «терхимии13[3]». Хотя там всего дюжина человек работает, «терхимия» – это отдельная структура, но статуса института она еще не получила и пока состоит в подчинении нашего ИМСГ. Налево гараж, а сразу за проходной небольшая поляна, где наши сотрудники разбили хозяйство: ряд грядок и загон с курами. Там же овцы и козы. Есть даже экзотические звери: индейки, горные козлы с Кавказа и местная лосиха, ручная. Ей соорудили солоницу на пне. Лосиха с козами ходят на свободном выпасе. Когда по весне раскапывали коммуникации и навалили кучу земли и песка, козлы подумали, что это родные горы, и у них начался гон. Они скакали, громко блажили и бодали сотрудников нашего НИИ, не принимая во внимание их должностные положения.