Дмитрий Видинеев – Маша из дикого леса (страница 23)

Он опять разлёгся, уставившись на небо, но через несколько секунд встрепенулся, сел и посмотрел на Машу.

– Чуть не забыл! Совсем ты меня заболтала, мелкая. Я что пришёл-то… Хотел предупредить тебя. Ты уже видела тот мёртвый лес, верно?

Маша настороженно кивнула.

– Видела. Там деревья сухие. И запах противный.

– Так вот ты лучше туда больше не суйся.

– Почему?

– Потому что я так сказал! – резко ответил Мертвец.

Маша сердито сдвинула брови.

– Я и так туда не суюсь. Но почему нельзя-то? – в ней разгоралось любопытство. – Расскажи, а?

– Вот же ты упёртая! – скривился Мертвец. – Могу только одно сказать: в том мёртвом лесу скрывается тайна, которую тебе лучше не знать.

– Какая тайна? – не унималась Маша.

– Всё, баста, карапузики! Никаких больше вопросов! – рявкнул Мертвец. – Много будешь знать, скоро состаришься. Я тебя предупредил, ты меня услышала. Давай лучше в картишки сыграем, – не дожидаясь согласия, он вынул из кармана колоду, перетасовал и принялся раздавать. – На щелбаны?

– На щелбаны, – обиженно буркнула Маша. – И если хочешь знать, у меня вовсе не большая голова. Так Аглая сказала.

– Ну, ей видней, – усмехнулся Мертвец. От давешней грусти на его лице не осталось и следа. – Ладно, Машка-оборвашка, давай играть. Бери карты. Козырь у нас, значится, черви. Младший козырь у тебя?

В этот раз Маша больше проигрывала. Никак не могла сосредоточиться, ошибалась. Все мысли были о тайне, которая скрывалась в мёртвом лесу. Что в этой тайне такого ужасного, что лучше её не открывать? Почему Мертвец не желает на вопросы отвечать? Пожар любопытства уже полыхал вовсю и потухать не собирался.

Примерно через час, нащёлкав Маше изрядную порцию щелбанов, Мертвец объявил, что ему пора. Взял Мурку на руки и ушёл в лес.

«Тайна, тайна, тайна…» – беспрерывно звучало в голове Маши. Весь день только и думала о том, что скрывает мёртвый лес. Думала и злилась на Мертвеца: вот же вредина! Правильно, что Луна его ещё не простила. Ну, какой он учитель, если даже на простые вопросы отвечать не хочет? Нельзя таких вредин прощать!

Вечер не принёс успокоения. Любопытство только усилилось. Маша до ночи промаялась, а потом решила: завтра утром она отправится в мёртвый лес и выяснит, что это за тайна! Вот просто возьмёт и пойдёт назло Мертвецу! Без всякого страха. А что ей опасаться? Она боялась только грозы и Грыжи, а в том лесу их нет и быть не может. В крайнем случае, всегда можно убежать, ведь бегала она теперь так, что никто не догонит.

Все эти доводы отлично подпитали и без того решительный настрой. Перед тем, как отправится спать, Маша сказала себе:

– Завтра я всё узнаю!

Будто подвела итог.

Глава одиннадцатая

Утром – на свалку. Несколько часов на сбор бутылок, жестянок. Затем пункт приёма и поход в деревню, где продавался дешёвый самогон. Домой Грыжа возвращалась лишь под вечер. Занималась сбором, да и просто ходила в состоянии похожем на транс. Видя, как она шагает по пыльной дороге, сторонний наблюдатель мог бы подумать: «Вот же неутомимая баба! Топает, как заведённая». Она действительно напоминала странную, словно бы созданную ненормальным мастером, механическую куклу. Глаза точно мутные стекляшки; лицо, на котором застыло безучастное выражение. В таком состоянии Грыжа не чувствовала усталости, не мучилась от зуда, а в голову не лезли унылые мысли. Будто временно ставилась стена от всех невзгод.

Однако вечером, после первого же стакана, эта стена рушилась, механическая кукла исчезала, и Грыжа становилась сама собой. Накатывала усталость, возвращался зуд, но она чувствовала удовлетворение. Ведь тяжёлый день прошёл незаметно, а перед ней на столе стояла бутыль с самогоном, лежала кое-какая жратва, которую нашла на свалке: подёрнутые плесенью хлебные корки, огрызки овощей. Алкоголь, еда – а что ещё нужно для существования? Что касается еды, то Грыжа, порой, приносила и вкусненькое. Недавно, например, мусорная машина вывалила на свалке целую кучу сосисок. И плевать, что с тухлинкой. Есть можно. Правда, тут же местные бомжи налетели, но и ей удалось немало отхватить. Шиковала целых три дня. И желудок вовсе не протестовал против такой пищи. Про себя Грыжа называла городскую мусорную свалку «кормилицей». Называла с несвойственной ей лаской.

Жизнь больше не казалась Грыже поганой штукой. И вообще, после той грозы, когда молния расщепила могучий дуб на части, она перестала на что-либо жаловаться. Жара, похмелье, зуд, смрад, сочившийся из пор её тела вместе с липким потом – всё это теперь ей казалось вполне терпимыми явлениями. Не впадать в уныние помогала уверенность, что рядом находится мощная сила, которая всегда поможет, защитит. Уверенность, что она, Грыжа, больше не одинока. Чем больше об этом размышляла, тем сильнее ощущала собственную значимость. А самогон усиливал это ощущение в разы. Со временем она доразмышлялась до того, что вычеркнула себя из списка простых смертных. А вычеркнув, пришла к выводу: у силы, которую она теперь называла «Та, Что Всегда Рядом», на неё огромные планы. Не просто большие, а именно громадные – ей нравилось мыслить глобально. Нужно только подождать, проявить терпение. Когда-нибудь – да не когда-нибудь, а скоро! – она узнает, что это за планы. И не подведёт, сделает всё, что потребуется. Ну не отличный ли повод глядеть в будущее без прежнего уныния? Не хорошая ли причина больше ничего в этой жизни не бояться? Взращенное самовнушением древо крепко пустило корни в сознании, и выкорчёвывать его Грыжа не собиралась.

А на днях произошёл случай, который только подтвердил её уверенность, что она под защитой Той, Что Всегда Рядом.

Тот день Грыжа, как обычно, провела на свалке. Домой возвращалась под вечер, с холщовой сумкой, в которой лежали бутылка с самогоном, десяток полугнилых картофелин и пучок щавеля. Когда подходила к своему двору, её окликнул Мотя – Матвей Егоров – местный задира и дебошир:

– Эй, вонючка! – он был нетрезв, но на ногах держался уверенно, да и язык не заплетался. – На свалку ходила? А в сумке-то бухло, небось? С тебя стакан!

Грыжа вышла из состояния безучастной заводной куклы, смерила Мотю колким взглядом. Он громко повторил, выпятив костлявый подбородок:

– Стакан с тебя, вонючка! За то, что мы терпим твою вонищу. Я терплю. Наливай давай.

Он был невысоким, щуплым, с узким лицом, глядя на которое у многих возникала ассоциация с мордой хорька. Близко посаженные глаза; замызганная кепка с выбивающимися из-под неё русыми патлами; стоптанные кирзовые сапоги; солдатская гимнастёрка с приколотым над карманом значком «Участник ликвидации аварии ЧАЭС». В деревне Мотю боялись и всячески избегали его компании. Попойки с ним нередко заканчивались дракой. Он всегда находил повод, чтобы накинуться на собутыльников с кулаками. Обычно всё начиналось мирно: первый стакан, второй… Мотя хвастался своими чернобыльскими подвигами, уверял, что без него там вообще не справились бы. Третий стакан – тема менялась. Мотя начинал хаять евреев, винить их во всех бедах. И напоследок, переключался на Горбачёва с Ельциным. Грозился в ближайшее же время отправиться в столицу, чтобы собственными руками удавить поганцев. Выговорившись, устремлял свой взор на собутыльников. В глазах вспыхивало бешенство, словно в голове сгорал предохранитель. И никакие попытки успокоить на него не действовали. Брызжа слюной, он принимался орать, что все вокруг жиды, которые только и ждут, когда герои-чернобыльцы передохнут. В ход незамедлительно шли кулаки. А дрался Мотя как зверь – яростно, свирепо. И просто удивительно, что до сих пор никого не убил. После избиения какого-нибудь бедолаги, он расхаживал по деревне, выкрикивая угрозы. Успокаивался нескоро, а о содеянном не жалел. Выпивать с ним решались вконец опустившиеся типы, которые даже не задумывались, что случится через минуту-другую. Однако в деревне таких уже не осталось – померли. Теперь Мотя, как правило, бухал в одиночку, но иногда всё же делал попытки найти компанию.

– Ну что пялишься, корова? – буравил он взглядом Грыжу. – Не слышала, что я сказал? Наливай стакан! Или давай я прямо так, из горла. А можем и вместе бутылку распить. Я сегодня добрый. Так и быть, потерплю твою вонищу.

– Я сейчас, – сквозь стиснутые зубы процедила Грыжа, и направилась к калитке.

– За стаканом? – крикнул ей вслед Мотя. – Только живей давай. Трубы горят.

Он довольно ощерился, изобразил пьяную версию чечётки, затем уселся на скамейку возле забора и закурил папиросу.

Ждать долго ему не пришлось.

Скрипнула калитка, со двора вывалилась Грыжа. Вот только вместо стакана и бутылки в её руках был топор – тот самый, которым зарубила и расчленила Фёдора. Мотя даже опомниться не успел, как она уже оказалась возле него. Топор описал размашистую дугу, лезвие врезалось в забор, разнеся гнилые доски в щепки.

– Вонючка?! – заревела Грыжа. – Ты назвал меня вонючкой?!

Мотя сорвался со скамейки, бросился прочь. Лезвие топора с грохотом обрушилось в то место, где он только что сидел.

– Никто больше не назовёт меня вонючкой! – что есть силы, заорала Грыжа. – Услышу, на куски изрублю! Всех изрублю, кто будет мне жить мешать!

Отбежав на безопасное расстояние, Мотя остановился – даже сквозь въевшуюся в складки морщин грязь пробивалась бледность. Грыжа глядела на него исподлобья, мокрые от пота волосы липли к её лицу как причудливая вуаль. В глазах обидчика она заметила не только злость, но и страх. Страх! Раньше, как и все в деревне, боялась этого типа, а теперь он боялся её. Просто замечательно! Это лучшее, что с ней случилось за последние дни. Она ощущала себя невероятно мощной, способной на всё, без ограничений. Чувствовала себя неуязвимой, защищённой, словно за её спиной стояла целая армия. С триумфом глядя на Мотю, она решила, что он чует присутствие Той Что Всегда Рядом. Наверняка чует. И пускай. Так и нужно. Этот урод теперь знает, что она, Грыжа, не такая как все. Что с ней шутки плохи. Она наслаждалась ощущением собственного превосходства и радовалась, что сумела проявить себя.