Дмитрий Видинеев – Маша из дикого леса (страница 24)

Сплюнув, Грыжа расправила плечи, развернулась и с гордым видом зашагала к калитке. Ошеломлённый Мотя начал приходить в себя. Ноги стали как ватные, и он уселся посреди пыльной улицы. Давненько ему не приходилось переживать такую встряску. Даже протрезвел. В ушах всё ещё стоял крик Грыжи: «Услышу, на куски изрублю!..» Прежде, чем врезаться в забор, топор просвистел в сантиметре от его головы. Вонючка едва полчерепа ему не снесла! Вонючка? О нет, вслух он больше никогда её так не назовёт! Грыжа обещала за оскорбление убить, и убьёт. Мотя в этом ни капли не сомневался. Но его больше пугала она сама, а не её угрозы. Когда Грыжа стояла с топором возле скамейки, ему на мгновение показалось, что она и не человек вовсе, а какой-то демон из ада. Огромный злобный демон. Конечно, почудилось, но жуткий осадок остался.

Мотя обхватил голову руками и истерично расхохотался. Да, Грыжа напугала, вот только на фоне страха неожиданно вспыхнуло восхищение. Он всегда уважал сильных – тех, кто умеет постоять за себя.

Тем же вечером Грыжа услышала стук в дверь. Недовольно уставилась в тёмную прихожую: кого, к лешему, принесло? Гостей в этом доме давно не было, и её такой расклад устраивал. Стук повторился – не настойчиво, а как-то даже вежливо. Грыжа спрятала ополовиненную бутылку под груду тряпья в углу комнаты и отправилась отворять дверь.

Это оказался Мотя, и вместо ожидаемой злобной гримасы Грыжа с некоторым удивлением увидела лёгкую улыбку на его лице. Держа в руке сумку, он переминался с ноги на ногу. Совершенно не свойственное ему почтение сквозило во взгляде, в каждой морщинке.

– Ты это… – начал он нерешительно. – Ты зла на меня не держи. Признаю, был не прав.

Торопливо вынул из сумки трёхлитровую банку с брагой.

– А это, так сказать, за примирение. Последние гроши за неё отдал. Может, вместе разопьём, а?

Грыжа какое-то время глядела на него с подозрением. Слишком уж странным казался ей этот якобы дружественный визит. Да и сам Мотя какой-то непонятный. Неужели на него так сильно повлияла её агрессия? Зауважал, хорёк облезлый? Понял, что с ней лучше не ссориться? Она фыркнула, посторонилась.

– Ладно уж, заходи.

С довольным видом Мотя прошёл в гостиную, поставил банку на стол. Грыжа принесла стаканы.

За окном догорал вечер. Свет закатного солнца окрашивал все предметы в комнате в красноватые тона. В углу под потолком отчаянно жужжала угодившая в паутину муха. К ней суетливо подбирался паук.

Мотя разлил брагу по стаканам. Чокнулись. Выпили.

– А ты молодец, – вкрадчиво сказал Мотя. – Не ожидал. Удивила, так удивила. На меня, да с топором… – он подавил смешок, тряхнул головой. – Чёрт, да я чуть не обосрался! Ты ведь мне едва башку не снесла. Ух! Никогда не забуду. Но вот, что я тебе скажу… Так и нужно! Ты всё правильно сделала. Уважуха. Ты не такая, как все это чмыри, – указал пальцем на окно, имея в виду деревенских. – Совсем не такая, я теперь это вижу.

Грыжу его слова пьянили похлеще браги. Она аж разомлела вся. Даже припомнить не могла, когда в последний раз слышала похвалу в свой адрес. Наверное, в той, прошлой жизни, когда её все Галиной звали. А тут такие излияния от главного местного бузотёра. Неужели настали конкретные перемены? О да, так и есть! И она знала, кого за это благодарить – Ту, Что Всегда Рядом! В благодушном порыве Грыжа вдруг сделала то, что сама от себя не ожидала: достала из груды тряпья бутылку и поставила её рядом с банкой с брагой.

– О-о! – Мотя энергично забарабанил ладонями по столу. – Вот это я понимаю! Это – дело!

Когда выпили, Грыжа рассказала ему про молнию, расщепившую дуб. Поведала о том, что ощущает теперь рядом с собой неведомую силу. Говорила вполголоса, косясь на окно, словно доверяя страшную тайну. Мотя слушал, вытаращив глаза. Поначалу в его взгляде явственно читалось: «Ты, нахрен, это серьёзно?» Но скептицизм скоро сменился доверием. Ему очень хотелось в это верить. Было в рассказе Грыжи что-то тёмное, привлекательное. Интерес к тому же и алкоголь неслабо насыщал. Да и в памяти ещё был свеж образ Грыжи возле скамейки. Он ведь тогда почувствовал в этой бабе какую-то сумасшедшую мощь. Почувствовал!

Грыжа умолкла. Она была рада, что нашла слушателя. Давно ей хотелось хоть с кем-то поделиться своим секретом.

– Ух-ты! – произнёс Мотя, почесав затылок. – Рассказал бы мне это кто-то другой… А тебе я верю. Чёрт, серьёзно верю! За это стоит выпить.

Выпили. Какое-то время обсуждали перемены в жизни Грыжи, затем принялись хаять деревенских. Как выяснилось, их взгляды на многие вещи совпадали. Изрядно захмелев, договорились до того, что всех этих местных доходяг нужно к ногтю прижать. Без всякой жалости. И хватит уже по помойкам шариться. Пора выбираться из дерьма! Пускай их деревенские поят и кормят!

– Пусть только кто-нибудь попробует отказать! – ударил кулаком по столу Мотя. – Кадык, нахер, вырву!

Он уже дошёл до агрессивной стадии. А Грыжа с презрительной гримасой на лице продолжала распалять его и себя:

– Запугать их всех нужно! Так, чтобы даже пискнуть боялись. За всё заплатят…

Алкоголь закончился. Мотя поглядел на банку злобным взглядом, словно виня её в том, что она опустела слишком быстро, затем буркнул: «Я щас. Жди». Пошатываясь, выбрался из-за стола и покинул дом. Грыжа как будто и не заметила, что гость ушёл. Она отрешённо смотрела в пространство перед собой и повторяла, как заезженная пластинка:

– За всё заплатят… За всё заплатят…

Голова медленно склонялась, пока лоб не упёрся в стол. Уснула. А паук под потолком вовсю пиршествовал – у него сегодня была хорошая добыча.

Пьяный неугомонный Мотя бродил по деревне.

– Кто Грыжу… обидит, – орал он, – кадык вырву! Мы… мы с ней теперь закадыки!

Спотыкался, падал, снова поднимался. Иногда хохотал, как безумный.

– Скоро, чмошники, начнётся у вас весёленькая жизнь!.. Это теперь наша деревня! Моя и Грыжи! Будете… будете на коленях у нас ползать, тварюги!

Успокоился он за час до рассвета – уснул у скамейки возле дома Грыжи. Но перед этим повалил и без того дряхлый забор Васьки Куницына и камнями поразбивал стёкла в избе, хозяева которой давно померли.

Грыжа обнаружила Мотю в семь утра – дрых, свернувшись калачиком. Храпел так, словно в его глотке работал мотор. Разбудила, грубо растолкав.

– Что? – с трудом разлепил опухшие глаза Мотя. – Какого хера?

– Поднимайся, давай! – рявкнула Грыжа. – У нас сегодня дел полно.

Она отлично помнила, о чём они разговаривали вечером…

«За всё заплатят!..»

…и для неё это не было пустой пьяной болтовнёй. Она больше не собиралась ползать по свалкам и питаться помоечными отбросами. А значит, пора действовать. А Та, Что Всегда Рядом, поможет. Ну и Мотя не будет лишним.

– Вставай, – она подняла с земли кепку, отряхнула от сора и нахлобучила ему на голову. – Пойдём, похмелимся.

– А что, есть? – оживился Мотя.

– Будет.

Чтобы дойти до избы Барсука – местного пожилого барыги, торгующего самогоном – им понадобилась пара минут. Мотя так спешил, что споткнулся несколько раз. Грыжа забарабанила кулаком в дверь.

– Кто? – послышался недовольный голос с той стороны.

– Отворяй, мать твою! – выкрикнул Мотя, нервно расчёсывая ссадину на запястье. – За бухлом пришли, не видишь?

– В долг не даю.

– Деньги есть, – соврала Грыжа. – Открывай, давай. Пять пузырей купим.

Её слова стали для Барсука серьёзным аргументом. Он поспешно отворил дверь и продемонстрировал беззубую улыбку в обрамлении белёсой щетины.

– Пять бутылок?

– А может, и все десять, – Грыжа пихнула хозяина в грудь, отбросив к середине прихожей. – А может, и двадцать.

Она грузно переступила порог. За ней последовал Мотя. Барсук испуганно захлопал глазами.

– Да вы что?… – промямлил.

– Дело у нас к тебе серьёзное, – спокойно пояснила Грыжа. – Моть, закрой-ка дверь, чтобы не дуло.

Барсук скривился и, с видом обречённого на казнь, пошёл в комнату. У них дело к нему? Ну-ну… Да какие вообще у этих двух выродков могут быть дела? Из всех деревенских он испытывал особое отвращение только к Грыже и Моте. И вот нате, пожалуйста – впустил в дом именно их. А ведь до этого вообще никого не впускал в своё жилище. Выносил бухло на крыльцо, где с ним расплачивались местные пропойцы. Мой дом – моя крепость, как говорится. Хотя, какая там крепость. Жалкая лачуга. И жизнь в постоянном страхе. Раньше хотя бы сын мог заступиться, если что, но однажды тот отправился в город, где, как он заявил, намечался хороший калым, и не вернулся. Без вести пропал. С тех пор Барсук и начал опасаться, что кто-нибудь рано или поздно заявится к нему со злым умыслом. Пока обходилось – деревенские мужики хоть и презирали его, как барыгу, торгующего не самым дешёвым пойлом, но не трогали. А эта поганая парочка? Грыжа уже пихнула в грудь так, что однозначно синяк останется.

Выродки. Алкашня конченная.

Впрочем, Барсук раньше тоже крепко выпивал. Но пришлось завязать после инфаркта. Страх оказался лучшим лекарем-наркологом. Очень уж пожить ещё хотелось, сына дождаться – верил, что тот когда-нибудь объявится: здравствуй, батя, вот и я! А после выписки из больницы ещё и фобия появилась: как представит себя в гробу лежащим, так тело всё немеет и накатывает жуткая паника.

Бросив пить, Барсук заделался барыгой, или, как он сам себя называл «бизнесменом» – нравилось ему это новомодное словечко. Большую часть пенсии тратил на сахар. Ставил брагу, гнал самогон. Старался, к делу относился уважительно – травки разные в продукцию добавлял, дубовой корой подкрашивал. В покупателях недостатка не было. Самогон ведь он не только местным продавал, но и в город возил, где сбывал его по нормальной цене одной знакомой бабе, которая, в свою очередь, перепродавала купленное с наценкой. Так и жил. Даже поправился немного. К тому же, он единственный в деревне, кто завёл хоть и мелкое, но всё же хозяйство: десяток кур в курятнике, теплица, огород. Коза! По местным меркам он считался ну очень зажиточным, и этот факт вызывал в нём злорадство: он ведь смог! А остальное дурачьё пускай и дальше в дерьме копошится. Как говорится, кто что заслужил. Впрочем, зажиточность и страх вызывала – побочный эффект успеха.