Дмитрий Видинеев – Маша из дикого леса (страница 25)
Вполне обоснованно, как выяснилось.
– Нужен самогон на халяву? – с надеждой спросил он, обращаясь к Моте, которого считал более опасным. – Могу дать бутылку.
Ему невыносимо хотелось, чтобы поганцы ушли, и одной бутылкой он решил пожертвовать, хоть жадный делец внутри него и пытался протестовать.
– Бутылку? – Грыжа скорчила кислую гримасу. – Нет, козлина, так дело не пойдёт. Правильно я говорю, Мотя?
Тот подошёл к Барсуку, приблизил вплотную лицо к его лицу, ощерился, дыхнув густым перегаром.
– Всё верно. Малова-то будет.
Он отстранился. Теперь к хозяину дома подступила Грыжа.
– Сегодня мы заберём у тебя три… Нет, четыре пузыря. И пожрать что-нибудь. А потом…
– Но как же так?! – не выдержал Барсук. Его голос сорвался на фальцет. Для внутреннего дельца это уже было слишком. Четыре бутылки? Да ещё и еда? И всё на халяву? – Я не могу, не могу!
Грыжа резко схватила его за горло, грязные ногти вонзились в плоть.
– Четыре! Пузыря! – прошипела она. – И жратва! И не только сегодня. Будешь снабжать нас постоянно. Когда потребуем. С тебя не убудет.
Ногти распороли кожу, в ранках показалась кровь. Барсук захрипел, вытаращив глаза. Лоб покрылся каплями пота.
– И деньги будешь давать, – наседала Грыжа. – Я же знаю, с продажи бухла ты немало имеешь. Часть будешь отстёгивать. Не бойся, разорять мы тебя не собираемся. Меру знаем. И для тебя будет кое-какая польза… Если кто обидит, нам скажешь. Разберёмся, поможем.
– Впряжёмся, не сомневайся! – поддержал Мотя. – Всё будет чин чинарём.
Грыжа склонилась, зашептала Барсуку на ухо:
– И не вздумай никому жаловаться. Если в твоей башке хотя бы мысль такая появится, я узнаю, – она прикусила краешек уха. Разжав зубы, добавила: – Я особенная.
Барсук задыхался не только от её пальцев на горле, но и от жуткой вони. Ну почему эта бабища не оставит его в покое?
– Ты ведь никому о нас не расскажешь? – почти ласково спросила Грыжа.
Он с трудом выдавил:
– Нет.
Никак не мог смириться с тем, что придётся постоянно платить дань этим мразям. Решил пока пообещать всё, что они требовали – лишь бы ушли, – а потом он что-нибудь придумает. Должна же на них найтись управа? У него даже сейчас начал зреть план: заплатит крепким городским парням, так те живо с вымогателями разберутся.
Грыжа отступила на шаг, смерила Барсука внимательным взглядом.
– Ты ему веришь, Моть?
Тот прищурил глаз, хмыкнул.
– Брешет рожа барыжья.
– Брешешь? – Грыжа резко подалась вперёд, отвесила Барсуку оплеуху.
Он заскулил, пуская слюни. Решил унизиться, лишь бы убедить их в своей полной покорности. Пролепетал:
– Не брешу. Клянусь.
Ему вдруг показалось, что в комнате стало темнее. Лихорадочно скользнул взглядом по окнам, затем посмотрел на Грыжу…
И тут его накрыло.
Он увидел себя, лежащим в гробу. Белое, как мел, лицо. Руки, сложенные на груди. А вокруг гроба копошилось, ворочалось что-то тёмное, бесформенное. Тонкие сумрачные щупальца потянулись к трупу, коснулись его – сначала осторожно, словно пробуя на вкус, а потом… Потом они с плотоядной жадностью оплели ноги, тело, полезли в рот, ноздри, уши. Сквозь веки вонзились в глаза…
Барсук завыл от ужаса. Его била крупная дрожь. Грыжа влепила ему пощёчину.
– Эй!
– Приступ, что ли какой? – Мотя растерянно топтался на месте. – Ка бы ласты не склеил!
Ещё пощёчина.
– Да прекрати ты уже выть!
Барсук тонко пискнул, и замолк. Он поднёс дрожащие пальцы к губам, с опаской посмотрел на Грыжу и сразу же отвёл взгляд. В голове заколотилась мысль: «Это всё она, её вонь! Тварь должна уйти, сейчас же!..»
– Я всё сделаю! Всё, что скажете! – быстро заговорил он. В этот раз не лукавил. – Только не надо больше…
– Что не надо? – нахмурился Мотя.
Барсук поспешил ответить, едва не плача:
– Просто не надо больше, и всё. Я сейчас и самогон дам, и еды. Считайте, мы договорились.
– То-то же! – осклабился Мотя, потирая руки. – Ты одно пойми, барыга, мы ведь не злыдни какие. С нами по-хорошему, и мы по-хорошему.
Барсук тяжело поднялся со стула. За последние минуты он, словно бы постарел лет на десять.
– Сейчас. Где-то у меня корзинка была. Туда вам всё сложу.
– И вон тот приёмник я прихвачу, – заявил Мотя. – Люблю, понимаешь ли, музыку.
Он взял с подоконника работавший на батарейках радиоприёмник «Искра – 53».
– Классная штукенция. Это не хухры мухры, мать вашу.
Когда вышли из дома, Мотя поставил корзинку и приёмник на крыльцо, резво хлопнул ладонями по коленкам и распростёр руки в стороны.
– Оба-на!
Грыжа криво улыбнулась.
– Пойдём похмеляться. Только нажираться пока не будем. С делами ещё не покончено.
– Как скажешь, мать, – вздохнув, согласился Мотя. На Грыжу он глядел даже с большим почтением, чем вчера.
Они спустились с крыльца и зашагали к калитке. А в избе Барсук принял лекарство от давления, затем уселся на диван, обхватил голову руками и горько заплакал. Никогда ему ещё не было себя так жалко.
Опохмелились, выпив по сто грамм. Мотя потянулся к бутылке, чтобы ещё налить, но Грыжа категорично заявила: «Хватит!» Ей как-то даже не по себе стало, в голове возник вопрос: «Да я ли это?» Выпить, разумеется, очень хотелось, а она взяла да запретила, в первую очередь – себе самой. Есть, чем гордиться. С затуманенными мозгами сложно сделать то, что она задумала на сегодняшний день. Да и пьяный Мотя может дров наломать. Нет, уж лучше пока потерпеть. Возможно, через час выпьют ещё немного. А потом ещё через час. А вечером можно будет полностью расслабиться, – когда исполнят задуманное.
– Что дальше? – Мотя с грустью глядел в пустой стакан.
Они сидели на крыльце дома Грыжи. Рядом лежала нехитрая закуска, на которую зарилось с десяток мух. Несмотря на ранний час, солнце уже палило вовсю.
– Что дальше, – задумчиво повторила Грыжа. – Нас всего двое.
– И что? – Мотя выудил из литровой банки солёный огурец. – Да на всех этих ссыкливых доходяг и меня одного хватит. Думаешь, они друг за дружку впрягаться начнут? – хихикнул. – Да щас! Знаю я эту публику. Были бы хоть чуток посмелее, свалили бы из этой дыры к едрене фене.
– Но ты ведь тоже здесь.
– А мне здесь нравится. Меня, знаешь ли, всё устраивает. И я в отличие от них не ною, как херово живётся. Один только скулёж и слышу. Жалуются, что завтра только хуже будет, чмыри помойные. А вот мне лично похрену, что завтра будет. Да пускай хоть небо на землю грохнется. Одним днём живу. Сдохну сегодня или завтра – и насрать… Повеселиться, правда, ещё чуток хочется напоследок, погулять.
Грыжа посмотрела на него удивлённо: тот ещё бухарик, а языком чесать горазд. Не все мозги ещё пропил, не отупел. Из почвы привычного презрения ко всему и всем даже росток симпатии проклюнулся. Та, Что Всегда Рядом знала, кого выбирать ей в попутчики.
– Повеселимся ещё, – заверила она. – Сегодня же и повеселимся. Но нам всё-таки ещё кто-то нужен. Для солидности.
Мотя захрумкал огурцом.
– Как скажешь, мать, как скажешь. Тебе видней. И что, кто-то есть на примете? У меня вот нет.
Грыжа задумалась.