Дмитрий Видинеев – Маша из дикого леса (страница 22)

– Я был художником. Не лучшим художником, если честно. Писал обычно пейзажи – единственно, что у меня неплохо получалось, – но пытался экспериментировать в направлении абстракционизма. Очень меня привлекал абстракционизм. Малевич, Кандинский, Пит Мондриан… Я просто тащился от их работ, мечтал стать как они. Мечтал, экспериментировал. Тебе эти эксперименты наверняка показались бы глупой мазнёй. Многие видели в них мазню. Пожалуй, даже все. Я злился, пытался доказать, что до моего искусства ещё дорасти нужно. Сравнивал себя с недооценёнными при жизни, но ставшими великими после смерти художниками. Представляешь, какое у меня было самомнение? И наглость. Однажды с дворником даже подрался. Выпивали с ним в моей мастерской, и он мою последнюю работу назвал цветастой хренью. Ну, я ему и съездил по морде. А он мне. Господи, да у меня была просто какая-то аллергия на критику!

Мертвец открыл глаза, повернулся на бок и погладил Мурку. Продолжил:

– Мои пейзажи неплохо продавались, хоть и денег за них я не много выручал. Но на еду, квартплату, холсты и краски хватало. Одна беда: мне эти пейзажи были не интересны. Я писал их с неприязнью. Меня просто бесило, что приходится делать то, что не нравится. Но это был единственный способ заработка. Мой абстракционизм вообще никто не покупал. Я уж и надежду потерял. Даже стал верить, что нефигуративное искусство – не моё.

Маша слушала и немного злилась: что Мертвец, что Аглая, порой, говорили совершенно непонятные слова. Ох уж эти взрослые! А уточнять и спрашивать не решалась – опасалась, что Мертвец замкнётся из-за её расспросов и прекратит рассказывать дальше. Вспомнит о своей вредности, и передумает.

– Но однажды в моей жизни кое-что случилось, – погружался в своё прошлое Мертвец. – То, что всё изменило. В тот вечер я был сам не свой. Мысли какие-то гнусные в голову лезли. Всё думал, что жизнь не удалась, и стоит ли дальше суетиться, что-то делать? Не хотелось существовать так, как я существовал. И выхода я не видел. Весь вечер бродил по городу, как неприкаянный, а потом в парке увидел подростков – трёх пацанов и двух девчонок. Они на скамейке пиво пили, под гитару Цоя горланили. Я смотрел на них и думал, что у них ещё всё впереди. Так завидно стало. До тошноты, до ненависти. Чёрт, я и сам был ещё довольно молод, но будущее мне виделось унылым, бесперспективным. Словно я дошёл до тупика, и теперь оставалось лишь топтаться на месте… В общем, наехал я на эту весёлую компанию. Оскорблял, ругался. Долго они терпели, даже на другую лавку пересели. А я не отставал. Мне хотелось получить по морде. Хотелось наказания за собственную ничтожность. Ну что поделать? Кто-то назвал бы это кризисом среднего возраста. Возможно, это он и был, не знаю. Вот только реакция моя на этот кризис бала какая-то ненормальная. Представляешь, мелкая, каким я был кретином?

Маша пожала плечами. Она понятия не имела, что означает слово «кретин».

– В голове моей бардак творился, – объяснил Мертвец. – Полный бардак. В общем, я всё-таки тогда добился своего: оскорбил одну из девчонок, и парни не выдержали. Отмутузили меня конкретно. А потом ушли. И вот я лежу в этом парке с окровавленной рожей, на небо пялюсь… Ночь, тишина, а прямо надо мной полная луна. И мысли депрессивные вдруг куда-то подевались. Хорошо так стало. Впервые за долгое время. Я глядел на луну, и она мне представлялась живым существом. Я заговорил с ней и при этом не чувствовал себя глупо. Тогда разговор с луной мне казался чем-то естественным. Это была исповедь. И не только. Я каялся в своих грехах, жаловался на свою посредственность, рассказывал, кем хотел бы быть. И я ни капельки не сомневался: луна меня внимательно слушает. В другое время решил бы, что пацаны мне мозги отбили… Но не тогда. Я говорил, говорил, а потом буквально провалился в глубокий сон. Очнулся под утро, побрёл домой. Тогда я не догадывался, что незримый мир отметил меня. А когда много позже догадался, не мог понять, за какие такие заслуги. За то, что увидел в луне нечто большее, чем спутник Земли? За то, что говорил с ней, как с лучшей подругой? А объяснить было некому… После той ночи я стал видеть странные сны. Странные и очень реалистичные. Словно в другой мир попадал. Нереально огромная луна, серебристые растения, удивительные звери, небо, по которому кружились незнакомые созвездия… Свои впечатления я выплёскивал на холсты, и даже не задумывался о том, что делаю. Раньше писал свои экспериментальные картины натужно, старательно выверяя каждый штрих. А после этих снов работал, будто в трансе – быстро, легко. И получалось просто отлично. Скоро и критики оценили. Даже дворник сказал, что мои новые картины живые. Прямо так и сказал. Уже через полгода в одной солидной Московской галерее прошла выставка моих работ. Жизнь не просто налаживалась, она расцветала буйными красками. Про чёртовы пейзажи, я вспоминал, как о страшных снах. Мои уже вовсе не экспериментальные работы хорошо продавались, а критики называли меня «очень перспективным молодым художником». Я был на седьмом небе. И всё благодаря Луне, миру, который я видел в снах. К тому времени я уже отчётливо понимал: той ночью, когда меня избили, случилось что-то мистическое. Если хочешь, даже волшебное. Той ночью мне был дан шанс всё в своей жизни изменить. И я этим шансом воспользовался.

– Ты – молодец, – осторожно похвалила Маша.

Мертвец фыркнул.

– Молодец? Да какой там… Успех опьянил меня. Со всеми старыми друзьями перессорился, а их и так было не много. Стал общаться с какими-то безликими лизоблюдами, которые только и делали, что жрали и пили на мои деньги. На других, менее успешных художников, уже свысока смотрел. Когда критиковал их, не стеснялся в выражениях, и даже не вспоминал, что совсем недавно был на их месте. Совесть меня совершенно не мучила. На всё находил оправдания. Словом, я не заметил, как превратился в полное дерьмо. Провалил испытание медными трубами начисто. Но самое поганое, меня всё устраивало: и лизоблюды, и отсутствие настоящих друзей… Хотя, иногда случались проблески. В такие моменты тошно становилось, а перед глазами то и дело луна появлялась, словно упрекая за то, кем я стал. Кстати, в один из таких дней я и подобрал Мурку. Она по помойке лазила. С ней мы сразу как-то сдружились. Я её в ветлечебницу отнёс. Там прививку ей сделали, дали лекарство от паразитов всяких…

Мурка, будто почувствовав, что речь идёт о ней, громко замурлыкала. Лицо Мертвеца на пару мгновений посветлело, стало по-детски радостным. Но потом его снова омрачила тень.

– Да, меня всё устраивало. Но чего-то не хватало. Новизны, наверное. Хотелось расширить границы, увидеть гораздо больше того, что давали мне сны. Тогда-то я впервые и попробовал наркоту…

– Объясни! – не выдержала Маша. – Ну, я ведь не понимаю. Что такое наркота?

Мертвец поморщился.

– Это такая гадость. Дурман. Попробуешь – и всё, считай, пропал. Это лживое гнилое ощущение счастья, от которого трудно отказаться. Через полгода я уже крепко сидел на игле, и отказываться от наркоты даже не собирался. Иногда, засыпая, я попадал в Мир Большой Луны, но видел всё, словно бы через мутное стекло. Очень мутное. Даже не знаю, почему этот мир вообще для меня не закрылся. Видимо, Луна ещё надеялась, что я исправлюсь. Кто знает, может, со временем и исправился бы… Но не успел. Однажды вколол себе дозу и будто в чёрную пропасть провалился. Когда очухался, комната была в дыму – похоже, я курил перед тем, как отрубиться. Не помню. Диван чадил рядом со мной. Поздняя осень, все окна закрыты, да и дверь в комнату тоже. Дышать было нечем, я задыхался, но не мог сдвинуться с места. Меня парализовало от наркоты этой говняной. Где-то в комнате Мурка орала, и я буквально слышал в её криках: «Нужно спасаться! Сейчас же!..» А потом и я заорал. Ужас, бессилие. В голове что-то вспыхивало, будто бомбы взрывались. А внутри меня, словно зверь какой лёгкие когтями раздирал. Ума не приложу, как я в таком состоянии нашёл в себе силы сползти с дивана. Тело было, как деревянное, лишь руками мог двигать. Пополз к двери. У меня тогда была единственная мысль: выпустить Мурку. На себе я уже крест поставил, но решил, во что бы то ни стало спасти единственное в мире существо, которое меня любило. Нужно было только дверь открыть. Всего лишь доползти до чёртовой двери, дотянуться до ручки и открыть. Мурка сообразила бы, как спастись – на кухне форточка всегда была нараспашку. Я цеплялся за ворс ковра, подтягивал тело. Остатки сил уходили с каждой секундой. Сейчас даже не уверен, полз ли я на самом деле или мне это только казалось. В лёгких уже настоящий пожар полыхал, каждый вдох с трудом давался. Да и не вдохи это были, а какое-то судорожное глотание дыма… В общем, не справился я. В голове загудело и… и всё, конец. Когда пожарные приехали, мы с Муркой уже были мертвы. Не сгорели, нет – там даже пожара особого не было. Дымом задохнулись. Та ещё история, верно? Хоть бери, да книгу пиши: «Жизнь и смерть придурка-художника».

– Но это ведь не вся история, – Маша с жалостью глядела на Мурку.

– Не вся, разумеется, – согласился Мертвец. – Погибнув, мы с Муркой попали в Мир Большой Луны. Мне снова был дан шанс. Теперь я, можно сказать, на испытательном сроке. Самые чудесные места в том мире для меня закрыты. Возможно, когда-нибудь они и откроются. Когда Луна полностью простит меня. Может, это завтра случится, а может, и через сотни лет. Ну, ничего, после смерти я стал терпеливей. Подожду.