Дмитрий Вектор – Код «Эдем» (страница 3)

Вопрос в том, сколько их. И насколько быстро они поняли, что он взял данные из девушки.

Ян осторожно выглянул в коридор. Пусто. Где-то на кухне за стеной женщина ругалась с кем-то по-тихому, на смеси русского и корейского – тот особый диалект, который вырос в нижних ярусах сам по себе, без чьей-либо помощи.

Он вышел в коридор, поднял воротник, засунул руки в карманы – не чтобы спрятать оружие, а просто чтобы не выглядеть человеком, который только что полчаса полз по раскалённым шахтам. Хотя по запаху, наверное, уже было понятно.

До Горана Пела было четыре уровня вверх и два сектора в сторону.

Ян шёл ровно, не торопясь, глядя перед собой. Снаружи – спокойствие. Внутри имплант продолжал отсчитывать температуру, и зелёная точка на несуществующей карте продолжала пульсировать, не спрашивая разрешения.

*EDN.* Эдем.

Он всегда считал, что люди, верящие в рай, просто ещё не навидались достаточно ада. Но сейчас, с чужой памятью внутри и корпоративными псами на хвосте, эта зелёная точка казалась самой настоящей вещью во всей этой станции – настоящее, чем кислород, настоящее, чем кредиты, настоящее, чем Земля за мутным куполом.

Глава 3. Риппердок.

Горан Пел не вешал вывески.

Не потому что боялся – он, судя по всему, вообще ничего не боялся, что само по себе должно было настораживать. Просто вывески привлекают внимание, а внимание привлекает клиентов, а клиентов у Горана и без того было ровно столько, сколько он мог переварить. Его находили те, кому надо было найти. Остальные шли к другим риппердокам – к тем, что работали в открытую, брали оплату чистыми кредитами и не задавали вопросов ровно до того момента, пока вопросы не начинали стоить дороже молчания.

Дверь в его мастерскую была обычной – серая, без замка, с едва заметной царапиной в виде угла на уровне пояса. Царапина означала: открыто. Ян знал об этом три года, но пользовался знанием второй раз в жизни.

Первый раз – когда достал пулю из плеча и не хотел объяснений в медблоке.

Сейчас всё было сложнее.

Он толкнул дверь и вошёл в длинную, тускло освещённую комнату, которая пахла спиртом, озоном и ещё чем-то неопределённым – не неприятным, скорее химическим, как в лаборатории, где давно не открывали окон. Вдоль правой стены стояли стеллажи с оборудованием: аккуратно, без хаоса, каждый инструмент на своём месте и лицом к зрителю. Слева – операционное кресло с подлокотниками, оснащёнными магнитными фиксаторами. Над ним – хирургический манипулятор на четырёх шарнирных руках, сейчас сложенный и неподвижный, похожий на дремлющего паука.

За дальним столом сидел сам Горан.

Он был занят: паял что-то мелкое под увеличительной линзой, прикреплённой к оголовью. Когда Ян вошёл, не поднял головы. Сказал:

– Я слышал шаги ещё на лестнице. Ты тяжелее, чем в прошлый раз.

– Броня, – сказал Ян.

– Экзоскелет?

– Торс.

Горан кивнул и только тогда поднял голову. Ему было за пятьдесят – точнее сказать было трудно, потому что он явно сам себе что-то поправлял в плане возраста, но без фанатизма: лицо немолодое, с глубокими складками у рта, зато глаза – ясные, почти пугающе ясные, с тонкими сосудистыми имплантами по краю радужки, которые делали взгляд чуть более пристальным, чем это бывает у обычных людей.

– Сядь, – сказал он. – Ты зажимаешь левое плечо. Либо ушиб, либо задело.

– Труба в шахте.

– Ясно.

Горан отложил паяльник и снял линзу. Встал – двигался он неторопливо, с той спокойной точностью, которая бывает у людей, проведших много лет за тонкой работой. Подошёл к стеллажу, взял небольшой сканер, похожий на толстую авторучку.

– Что с имплантом?

Ян опустился в кресло – магнитные фиксаторы тихо щёлкнули, обхватив запястья, но несильно, скорее обозначая, чем удерживая.

– Прямое подключение к органическому носителю. Предсмертному.

Горан остановился. Посмотрел на Яна поверх сканера. Долго – секунды три, что для него было много.

– Добровольно?

– Необходимость.

– Что успел взять?

– Навигационные данные. Карта. Координаты.

Молчание. Горан подошёл, провёл сканером вдоль левой стороны черепа, не касаясь кожи. Прибор тихо пикнул несколько раз – неровно, что не понравилось Яну.

– Семьдесят шесть градусов, – сказал Горан. – Ты прополз по реакторному рукаву?

– Часть пути.

– Умница. – Без сарказма, просто констатация. – Имплант держит, но граница уже пройдена. Тебе сейчас нельзя активировать боевые протоколы – риск термической блокировки процессорного узла. Слышишь, что я говорю?

– Слышу.

– Это значит: не лезь в драку ближайшие часа три.

– Постараюсь, – сказал Ян.

Горан посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на людей, которые говорят «постараюсь», уже зная, что не смогут.

– Ложись. Голову набок, левой стороной вверх.

Ян лёг. Кресло мягко подстроилось под вес – старое, но хорошее. Горан переключил манипулятор, тот развернул руки и завис над головой детектива. Из одной руки выдвинулся тонкий охлаждающий зонд – не хирургический, не в кожу, просто к поверхности черепа, над имплантом.

Холод пришёл сразу – острый, почти болезненный, потом выровнялся в тупое приятное онемение. Ян почувствовал, как давление за левым ухом начинает отступать.

– Следящие маяки, – сказал Горан, не оборачиваясь, работая с консолью. – Ты в курсе, что у тебя в импланте три пассивных маяка корпоративного происхождения?

– Сколько?

– Три. Один старый – армейский, стандартный, его ты знаешь. Два свежих. Вживлены, судя по временной метке, в течение последних двух часов. – Горан помолчал. – Интересно, когда именно.

Ян думал. Два часа назад он был в «Ржавчине». Подключался к девушке. Наёмники – первый контакт. Нет. Не в момент контакта. Раньше. Вызов от диспетчера.

– Диспетчер, – сказал он.

– Вероятно. Достаточно было кратковременного цифрового контакта – через сеть, через голосовой канал. Они закинули маяк пассивно, пока ты принимал вызов. Хорошая работа. – Последнее звучало как настоящая профессиональная оценка. – Ты сейчас как рождественская ёлка – светишь на всех корпоративных частотах.

– Можешь убрать?

– Могу. Но не бесплатно.

Вот оно.

Ян смотрел в потолок. На потолке над операционным креслом кто-то, очевидно давно, наклеил кусок старого плаката – фотография, настоящая бумажная фотография, невероятная редкость. На ней было море. Не синтетический водоём верхних колец, не картинка из библиотеки, а настоящее море – серое, неспокойное, с горизонтом, который уходил в туман. Ян каждый раз, когда попадал сюда, смотрел на этот плакат.

– Что хочешь? – спросил он.

– Информацию, – сказал Горан. – Только информацию. Что за данные ты взял из носителя. Откуда координаты. Куда они ведут.

– Ты работаешь на «Стеллар»?

– Нет. – Просто, без обиды. – Я работаю на себя. Но я старый человек, Кройц, и я помню, как выглядел мир до «Авалона». До всего этого. – Пауза, во время которой манипулятор тихо гудел над его головой. – Если ты нашёл то, что я думаю, что ты нашёл, мне нужно это знать. Не чтобы продать. Просто нужно.

Ян молчал. Горан работал. Тишина в комнате была густой, но не тяжёлой – рабочей тишиной.

– Координаты за пределами гелиосферы, – сказал Ян наконец. – Через четыре мёртвые системы. Метка «EDN».

Руки Горана замерли на долю секунды. Только на долю – потом продолжили работу. Но Ян это заметил.

– Ты знаешь, что это, – сказал он.

– Я слышал, – поправил Горан. – Очень давно. От человека, которого больше нет. Он был навигатором на одном из трёх колониальных дредноутов – тех, что стоят сейчас в кладбище за вторым поясом обломков.

– Они говорили, что дредноуты пустые.

– Говорили много чего. – Горан вздохнул – не театрально, а устало. – Маяки сняты. Имплант охлаждён до нормы. Следящих программ больше нет. Можешь встать.