Дмитрий Вектор – Код «Эдем» (страница 2)

Корпоративный борт. Входит в доки четвертого кольца.

Он убрал оружие, поднял воротник куртки и пошел в глубину «Ржавчины», туда, где начинались технические шахты. Бежать было еще рано. Бежать – значит привлечь внимание. А внимания сейчас быть не должно.

Но времени тоже почти не было.

Земля висела за куполом, равнодушная и серая, и пепел над ней падал вверх – туда, где начинается всё остальное.

Глава 2. Крысиные тропы.

Технические шахты «Авалона-6» не были нанесены ни на одну официальную схему станции.

Это не значило, что их не существовало. Это значило лишь то, что администрация верхних колец предпочитала не думать о том, как именно теплоноситель добирается от реакторного блока до их подогреваемых полов. Не думать о трубах диаметром в метр, по которым ползают люди – те, кому больше негде ползать. Не думать о целой параллельной топографии, выросшей в утробе станции за три сотни лет, как корни дерева в трещинах асфальта.

Ян знал эту топографию наизусть. Не потому что был особенно умным или дотошным. Просто три года в «Ржавчине» либо убивают, либо учат. А он ещё не умер.

Люк в торце переулка был заварен – старательно, с двух сторон. Ян потратил на него ровно восемь секунд: плазменный резак, прихваченный с тела наёмника, работал тихо и точно. Не то что армейские – те ревели, как пьяный инженер в выходной. Корпоративный инструмент, что ни говори.

Он протиснулся в шахту, задраил люк за собой и несколько секунд просто лежал на спине в темноте, слушая, как гудят трубы.

Горячо. Пахнет машинным маслом, чем-то кисловатым и совсем чуть-чуть – живым. Где-то здесь обитали целые семьи. Он сам однажды выводил отсюда девочку лет семи, потерявшуюся после облавы на нелегалов. Девочка была спокойная, только глаза – как у человека, который давно уже ничему не удивляется.

Имплант снова дал о себе знать.

Не болью – скорее давлением, как будто кто-то изнутри медленно надавливал большим пальцем на глазное яблоко. Ян сжал зубы и активировал диагностику. Строки ответили быстро, слишком быстро – значит, система нервничала: *температура процессорного узла: 71°C. Рекомендуется перезагрузка. Рекомендуется охлаждение. Рекомендуется немедленно прекратить активное использование.*.

– Рекомендуется, – повторил он тихо.

Имплант не любил прямых подключений к органическим носителям. Это была не его работа – он был сделан для тактической разведки, анализа поля боя, обработки визуальных данных в режиме реального времени. Марсианский армейский стандарт, серия М-7, выпуск двенадцатилетней давности. С тех пор прошивки не обновлялись – в «Ржавчине» лицензированное обслуживание стоило как три месяца аренды кислорода.

То, что он сделал с девушкой – прямое подключение к умирающему нейроносителю – было примерно как пустить через бытовую розетку промышленный разряд. Формально работает. Практически – жди последствий.

Последствия не заставили себя ждать.

Когда Ян пополз вперёд по шахте – локти, колени, голова чуть опущена, дыхание ровное, движения тихие – перед глазами начала плыть картинка. Не сильно. Едва заметно. Как будто реальность слегка потеряла резкость по краям. Он видел шахту, видел трубы, видел впереди слабый синеватый свет от ориентировочного маяка – и одновременно, поверх всего этого, фрагментами, проступала звёздная карта. Зелёная пульсирующая точка. Линии маршрута. Что-то похожее на цифры – не те, что он привык читать, не десятичные и не шестнадцатеричные, а что-то старше.

– Ляг и не двигайся, – сказала бы ему любой риппердок. Ян пополз быстрее.

За спиной, сквозь металл переборок, донёсся звук: тяжёлые шаги, много, синхронно. Корпоративная пехота не умеет ходить тихо – не потому что плохо обучена, а потому что незачем. Они привыкли, что все разбегаются сами.

Разветвление. Ян остановился на три секунды. Левый рукав – в сторону реакторного блока, горячо, опасно, зато никто в здравом уме туда не полезет. Правый – к жилым уровням среднего яруса, там людно, там можно раствориться. Прямо – вниз, к самому брюху станции, к старым доковым механизмам, которые не работали лет сто, зато пространство там было огромным, почти как ангар.

Он выбрал правый. Потом передумал и выбрал левый.

Не потому что это было умно. Просто они точно не ждут его там.

Жара в реакторном рукаве была живой – она не просто грела, она давила, лезла под воротник, щипала кожу. Ян снял куртку и намотал её на голову. Термокостюм держал до шестидесяти градусов, после – просто медленнее умирать. Здесь было, на глаз, около пятидесяти пяти. Терпимо.

Имплант снова кольнул – острее, злее.

На этот раз картинка перед глазами не просто поплыла, а ненадолго пропала совсем. Ян врезался плечом в горячую трубу, зашипел сквозь зубы и несколько секунд сидел, прислонившись к стенке, пока зрение не вернулось. В ушах звенело. Сигнал импланта мигал теперь красным: *74°C. Критическая зона.*.

– Знаю, – сказал он трубам.

Трубы не ответили. Зато ответил кто-то другой.

– Заблудился, служивый?

Голос был детский – или почти детский, с той хрипотцой, которую дают годы жизни в прокуренном воздухе нижних ярусов. Ян поднял голову. В нише между двумя трубами охладителя сидел мальчишка – лет четырнадцать, не больше, в прожжённой рабочей робе, с налобным фонарём, от которого осталась одна лента-держатель и огрызок светодиода.

– Нет, – сказал Ян. – Иди отсюда.

– Сам иди. – Мальчишка не двинулся с места. – Ты в реакторный рукав полез. Через двести метров – решётка, дальше не пройдёшь. А они уже в шахтах, я слышал. Много.

Ян смотрел на него несколько секунд. У мальчишки была одна татуировка на запястье – восьмиконечная звезда, знак шахтных кланов, тех, кто рождается и умирает в утробе «Авалона», никогда не видя ни верхних колец, ни звёзд.

– Есть обход?

– Может, есть.

– Что хочешь?

Мальчишка посмотрел на плазменный резак на поясе Яна.

– Не дам, – сказал тот сразу.

– Тогда кислородную карту. На двое суток.

Ян достал карточку – единственную запасную, которую он всегда носил в левом нагрудном кармане. Потянул к себе. Потом отдал.

Мальчишка соскользнул из ниши беззвучно, как ртуть, и двинулся вперёд – не ползком, а согнувшись, быстрым уверенным шагом человека, который в этих трубах провёл больше времени, чем в любом другом месте. Ян шёл следом, стараясь не думать о том, что имплант сейчас работает на пределе и любое резкое движение может спровоцировать принудительную перезагрузку прямо посреди шахты.

Принудительная перезагрузка – это пятнадцать секунд полной слепоты и дезориентации. Пятнадцать секунд – это очень много, когда за тобой идут люди с резаками.

– Как тебя зовут? – спросил он, больше чтобы занять мозг.

– Рыжий.

– Ты не рыжий.

– Знаю. – Пауза. – Папа был рыжий.

Больше Ян не спрашивал.

Обход занял минут десять. Несколько раз мальчишка останавливался, прикладывал ухо к трубе и слушал с таким сосредоточенным лицом, как будто трубы говорили с ним на понятном только ему языке. Один раз резко свернул влево, в щель, которую Ян не заметил бы никогда. Один раз поднял руку – стоп – и они оба замерли на две минуты, пока где-то рядом, за стенкой, кто-то тяжело прошагал и затих.

Выход открылся в самом неожиданном месте: в подсобке кустарной прачечной на третьем жилом ярусе. Сквозь решётку вентиляции лился серый свет и доносился запах синтетического мыла и горячей воды.

Мальчишка поднял люк и жестом предложил: давай.

Ян выбрался, оправил термокостюм. Оглянулся. Рыжий смотрел на него из темноты шахты – только лицо в щели, спокойное, без ожидания благодарности.

– Они убили кого-то в «Ржавчине», – сказал Ян тихо. – Молодую. Ты там ничего не видел?

Мальчишка помолчал.

– Видел, как её привели. Часа два назад, может, три. Двое вели, она шла сама. Думал, покупатели. – Он пожал плечами. – Они все так ходят поначалу.

– Ты видел, как они выглядели?

– Как вы все выглядите. – И без злобы, без ударения: – В броне. С деньгами.

Люк опустился. Мальчишка исчез в темноте, и трубы поглотили звук его шагов за несколько секунд. Ян постоял, глядя на закрытый люк.

Потом имплант дал первое настоящее предупреждение – не строчку текста, а физическое: резкая боль за левым ухом, как удар тупым предметом, и мгновенная вспышка перед глазами. Зелёная точка на звёздной карте снова проступила сквозь реальность – яркая, настойчивая, почти живая.

Ян прислонился к стене прачечной и медленно досчитал до десяти.

*73°C. Рекомендуется немедленная разгрузка процессорного узла.*.

Ему нужен был риппердок. Не тот, что ставит дешёвые тактильные усилители для мелких карманников и берёт оплату натурой. Нужен был настоящий – с оборудованием, с руками, с пониманием того, что армейский имплант серии М-7 – это не бытовая техника.

Такой человек на «Авалоне» был один.

Ян не любил к нему ходить. Не потому что тот был плохим специалистом. Как раз наоборот. Мастера своего дела всегда знают себе цену, а цена у Горана Пела была непредсказуемой и никогда не выражалась в кредитах.

Но выбора не оставалось.

За окном прачечной – узким, с мутным стеклом, выходящим в общий коридор – медленно проплыли двое в форме станционной полиции. Шли не торопясь, поглядывали по сторонам. Ян отступил от стекла. Полиция сейчас – это не его союзники. Если «Стеллар Дайнемикс» купила нужных людей в диспетчерской, то и в полиции тоже наверняка есть свои.