Дмитрий Вектор – Хроники пикирующего жука (страница 2)

Я поехал вниз.

Поехал – точное слово. Не упал, не покатился, а именно поехал, как лист по луже, как монета по наклонной поверхности, описывая дугу с угрожающим изяществом. Я пытался затормозить, растопырив все лапы, но эффект был примерно такой же, как если бы вы попытались остановить сани, растопырив пальцы.

В последний момент я зацепился за мох.

Мох рос в щели между двумя черепицами – маленький, тёмно-зелёный, живущий своей тихой жизнью, не ожидавший, что однажды ночью станет якорем спасения для жука с экзистенциальными проблемами. Я висел над краем крыши, держась за мох, как альпинист за последний уступ, и смотрел вниз.

Далеко внизу была мощёная дорожка. Камень. Твёрдый.

Вот тут мне стало по-настоящему страшно. Не нервно, не неприятно – именно страшно, чисто и ясно, как та первая молния. Страх – честная эмоция. Он ничего не преувеличивает, просто суммирует ситуацию и подаёт итог без украшений.

Итог был: если я отпущу мох, история Луиджи Великолепного закончится в главе второй, что для девятнадцатиглавной повести несколько преждевременно.

Я не отпустил.

Дождь хлестал уже в полную силу – горизонтальный, настойчивый, лично ко мне расположенный. Вода текла по черепице потоками, огибала меня, создавала маленький водоворот вокруг моих лап. Гроза входила в ту фазу, когда небо перестаёт притворяться, что у него есть чувство меры.

Я медленно, по сантиметру, начал карабкаться вбок – туда, где над краем крыши нависал водосточный жёлоб. Старый, позеленевший, медный. Если добраться до него, можно зацепиться за крепление. Потом, может быть, найти путь к чердачному окну. Потом.

Потом я поскользнулся снова.

На этот раз мох предательски оторвался от черепицы – не весь, маленький клочок, ровно тот, за который я держался. Я поехал с удвоенной скоростью, кувыркаясь, потеряв ориентацию, – небо, черепица, небо, черепица, – и в самом конце, у края, сделал единственное разумное в этой ситуации: расправил надкрылья.

Взлететь в ливень – это примерно как взлететь в кофемолке. Ветер швырял меня из стороны в сторону, дождевые капли – каждая размером с приличную лужу с точки зрения бронзовки – хлопали по надкрыльям с такой силой, что каждый удар звучал как выстрел. Я не летел – меня несло. Я был не пилот, я был боеголовка без системы наведения.

Молния снова разрезала небо. В её свете я увидел террасу – ту самую, где днём синьора Бьянка оставляла чашку с маскарпоне. Там стоял горшок с геранью, привязанный к перилам верёвкой, и в нём была земля. Мягкая, тёмная, влажная земля.

В тот момент она казалась мне раем.

Я прицелился. Слово «прицелился» в данном контексте означает, что я закрыл глаза и очень сильно захотел попасть именно туда, а не в мощёную дорожку внизу. Иногда желание и физика совпадают. Редко, но случается.

Я упал в горшок с геранью.

Земля приняла меня с мягким чавкающим звуком, обволокла со всех сторон, холодная и плотная. Я лежал в ней, как семечко, и несколько секунд просто дышал. Дождь барабанил по цветочным лепесткам над головой. Запах сырой земли был густой, настоящий, живой – запах, от которого в жуке просыпается что-то древнее и спокойное. Где-то там, в глубине, начинается наш мир. Не на крышах, не между жалюзи, не в борьбе с котами. В земле.

Я лежал и думал, что, пожалуй, план с маскарпоне можно было продумать лучше.

Гроза начала затихать раньше, чем я успел полностью прийти в себя. Тучи двигались быстро – так всегда бывает в Тоскане: погода не задерживается, у неё есть дела в другом месте. Дождь перешёл в морось, морось – в тишину. Остался только запах: трава, земля, мокрый камень и далекий розмарин.

Я выбрался из земли и сел на край горшка.

Ночной сад был другим. Дневной сад – это декорация, подсвеченная для людей. Ночной – это сам сад, без прикрас. Тёмные кипарисы стояли как колонны заброшенного храма. Оливковые деревья серебрились влагой. Где-то в траве пел сверчок – один, монотонно, будто диктовал письмо.

И тут я снова услышал тот гул.

Тот самый, который слышал из-за плинтуса перед грозой. Сейчас он шёл снизу, из-под террасы, ритмичный и тихий – не механический, а органический, живой. Как будто кто-то жевал дерево. Или прокладывал путь. Методично, без спешки, как будто куда-то спешить вовсе не нужно, потому что работа важнее срока.

Я свесился с края горшка и посмотрел вниз.

В стыке между каменной плитой террасы и деревянным плинтусом виллы была щель. Совсем небольшая, но достаточная, чтобы разглядеть кое-что: тоннель. Идеально ровный, диаметром в два пальца. Вокруг входа – маленькие холмики земли, аккуратные, как будто кто-то специально следил за порядком на строительной площадке.

Муравьи так не работают – у них другой стиль, хаотичнее и энергичнее. Это было что-то другое. Что-то, работающее в ночную смену, с планом и терпением.

Нерон появился бесшумно – разумеется – и уселся в двух метрах от меня на перилах террасы. Его глаза светились в темноте ровным зелёным светом, холодным и внимательным. Он смотрел на меня без всякой срочности. Нерон никогда не торопится. Зачем торопиться, когда ты – вершина пищевой цепочки, а жертва никуда не денется?

– *Buona sera*, – сказал я ему. Вежливость – последнее оружие безоружного.

Нерон моргнул. Медленно. Почти презрительно.

Я посмотрел налево: перила террасы уходили в угол, там росли ещё два горшка – один с базиликом, один с петрушкой. За петрушкой начиналась стена, а в стене было приоткрытое окно – чердачное, маленькое, но достаточное.

Я посмотрел на Нерона. Нерон посмотрел на меня.

Между нами было ровно два метра перил. Кот не двигался. Я не двигался. Где-то в траве сверчок продолжал своё бесстрастное диктование.

Потом под террасой снова раздался тот ритмичный гул, и на этот раз – я готов поклясться своим изумрудным панцирем – он был громче. Как будто там, внизу, строительство вышло на новую фазу.

Нерон покосился вниз с лёгким беспокойством – настолько лёгким, насколько персидский кот вообще способен на беспокойство. Этой секунды мне хватило.

Я рванул по перилам.

Базилик, петрушка, стена, окно. Я не думал, не планировал – просто летел на уровне досок, слишком низко для кошачьей лапы, слишком быстро для ночного сада. За спиной – Нерон, который, судя по звуку, всё же спрыгнул с перил и пошёл следом. Не побежал – пошёл. Потому что он знал что-то, чего я ещё не знал.

Окно было приоткрыто ровно настолько, чтобы я пролез.

Я пролез.

Темнота. Запах старого дерева, пыли и чего-то сладкого – слабо, но узнаваемо. Чердак был пуст, если не считать нескольких ящиков, старого кресла без одной ножки и того, на что я чуть не наступил сразу же при входе.

Паутина.

Свежая, крупноячеистая, натянутая между ящиком и балкой так, как натягивают охотничью сеть – с пониманием дела и уважением к геометрии.

В центре паутины сидел паук. Крупный, тёмный, неподвижный. Он не смотрел на меня – он просто был. Так сидят те, у кого достаточно времени.

Снаружи Нерон потрогал лапой оконную раму. Изнутри на меня смотрел паук.

Я огляделся. Ящики, кресло, балки, пыль. И – в самом дальнем углу чердака – ещё одна щель. Тоннель. Такой же аккуратный, такой же ровный, как тот, что я видел снизу.

Гул под полом усилился. Теперь он был совсем близко.

– Ну хорошо, – сказал я вслух, потому что иногда важно произнести вещи вслух. – Посмотрим, что там строят.

Паоло не ответил. Паоло остался между жалюзи. Паоло, наверное, был умнее.

Глава 3. Подоконное метро.

Тоннель уходил вниз под углом примерно двадцать градусов. Для тех, кто не любит геометрию: это значит – достаточно круто, чтобы скользить, и недостаточно круто, чтобы считать происходящее падением. Я полз по нему медленно, ощупывая каждый сантиметр лапами, и чем глубже я спускался, тем отчётливее становились три вещи: гул, запах и ощущение, что меня уже видят.

Запах был специфический. Кислый, чёткий, деловой. Если у муравьёв есть фирменный парфюм, то он именно такой: «Феромон № 5» – одновременно сигнал, адрес и должностная инструкция в одном флаконе. Я знал этот запах. Я слышал его над цветочными клумбами, над кусками хлеба на дорожке, над трещинами в камне. Запах означал: здесь работают, здесь серьёзно, здесь с вами поговорят только по предварительной записи.

На полпути тоннель разветвился. Три хода: прямо, влево и вправо. На месте разветвления в стенку был вдавлен маленький кусок сосновой смолы – янтарно-жёлтый, идеально отполированный. Видимо, указатель. Без всяких обозначений, потому что те, кому нужны обозначения, сюда не приглашены.

Я выбрал прямо – по принципу, который меня ещё ни разу не подводил: если выбора нет, делай вид, что знаешь, куда идёшь.

Тоннель расширился. Я почти не успел осознать, как узкая нора превратилась сначала в коридор, потом в нечто, что другим словом, кроме как «зал», назвать было нельзя. Потолок уходил вверх на добрых семь сантиметров – то есть для меня это был Исаакиевский собор. Стены были укреплены щепками и фрагментами старого паркета, уложенными с поразительной тщательностью. По полу шли два параллельных паза – ровные, отполированные, совсем как рельсы.

По этим рельсам, мимо меня, не снижая скорости и не поворачивая головы, пробежал муравей. За ним – ещё один. Потом трое сразу, в ряд. Потом пятёрка навстречу. Они двигались с такой слаженностью, с таким полным отсутствием суеты – но при этом не медленно – что я несколько секунд просто стоял и смотрел, открыв жвала.