Дмитрий Вектор – Хроники пикирующего жука (страница 1)
Дмитрий Вектор
Хроники пикирующего жука
Глава 1. Жук между жалюзи.
Меня зовут Луиджи, и я – бронзовка. *Cetonia aurata,* если вам непременно нужна латынь, хотя лично я считаю, что латынь лучше оставить мёртвым языкам и живым монахам. В узких кругах меня называют Луиджи Великолепным. Правда, сейчас, застряв между деревянными жалюзи старой виллы где-то на холмах Тосканы, с отломанным коготком на левой передней лапе и подозрительным пятном масла на надкрылье, я чувствую себя не столько великолепным, сколько переосмысляющим жизнь.
Философии способствует замкнутое пространство. Проверено поколениями.
Рядом со мной лежит Паоло. Он – моль. Точнее, то, что от неё осталось: одно крыло и невыразимое достоинство. Паоло молчит уже третий день, что само по себе красноречиво. Я иногда с ним разговариваю, когда совсем невмоготу, но честно отвечать за него не берусь.
Вилла называется «Ла Верде» – Зелёная. Не знаю, кто давал названия тосканским виллам, но у этого человека, судя по всему, была богатая фантазия и неограниченный доступ к местному вину. Зеленого здесь ровно столько, сколько везде: оливковые деревья, кипарисы, виноград и тот самый куст розмарина за северной стеной, в котором я провёл лучшие два месяца своей жизни. Запах розмарина – это запах безопасности, покоя и раннего июня. Запах пространства между жалюзи – это запах пыли, ошибок и того, что называется «поспешишь – людей насмешишь», хотя люди меня здесь не видят и, следовательно, не смеются. Что, впрочем, унижает даже больше.
На вилле живут три человека и один кот. Начну с кота, потому что он важнее.
Нерон – рыжий, толстый, неправдоподобно самодовольный персидский кот, которому дали имя римского императора не по ошибке. Нерон поджигал Рим. Этот поджигает моих нервы, что, согласитесь, масштаб меньший, но с точки зрения жертвы не менее болезненный. Он охотится не из голода – упаси Боже, это существо не знает, что такое голод, – а из принципа. Из любви к процессу. Из эстетических соображений. Когда Нерон идёт через сад, он несёт свой хвост вертикально, как знамя побеждающей армии, и каждое его движение говорит: «Я здесь. И вы все – декорации».
Он чуть не поймал меня позавчера. Или три дня назад. Время между жалюзи течет иначе.
Синьора Бьянка – хозяйка виллы. Пожилая, с белыми волосами, которые она укладывает каждое утро с такой серьёзностью, будто готовится к дипломатическому приёму. У неё есть привычка оставлять на подоконниках еду – блюдце с печеньем, чашку кофе, однажды даже стакан просекко – и потом забывать о нём на несколько часов. С точки зрения насекомого, это не рассеянность, это меценатство. Это покровительство искусств в чистом виде. Синьора Бьянка – наш Медичи.
Её внук Лео живёт тут на лето. Ему лет двенадцать, волосы вечно торчат в разные стороны, и он носит в кармане камушки – коллекционирует. Лео единственный из людей в доме, кто видит маленькое. Он может остановиться посреди дорожки и десять минут смотреть, как муравей тащит крошку, – и не от скуки, а от искреннего интереса. Если бы я был другим жуком, я бы даже слегка ему доверял. Но я – Луиджи Великолепный, и сантиментам не поддаюсь.
Ещё в доме есть Томмазо – садовник, приходящий три раза в неделю. Он приносит с собой транзисторное радио, по которому орёт футбол, и запах табака. Томмазо медлительный, добродушный, с руками цвета тёмного дерева. Единственная его опасность – привычка переворачивать перчаткой камни и коряги, под которыми обычно прячется всё, что хочет жить тихо и незаметно. Сколько судеб было сломано этим движением, сколько привычных жизней опрокинуто наружу Томмазо об этом не думает. Он просто ищет вредителей.
Под «вредителями» в этом саду, разумеется, подразумеваемся мы.
Теперь о более высоких материях. О том, как именно я оказался между жалюзи.
Был тихий тосканский полдень, нагретый и ленивый, как кот Нерон после обеда. На террасе второго этажа синьора Бьянка оставила фарфоровую чашечку с остатками крема из маскарпоне. Я учуял её с расстояния в двадцать метров – нос жука устроен так, что маскарпоне в радиусе квартала не спрячешь. Это был аромат высшего порядка, аромат, ради которого стоило преодолевать воздушные потоки, ориентироваться по солнцу и уворачиваться от Нерона.
Я взлетел с куста розмарина в 13:47 по местному времени. Это я определяю по положению солнца – чувство, которое дано нам вместо часов и работает надёжнее. Ветер был умеренный, юго-западный, гудение моих надкрылий слилось с полуденной тишиной сада, и первые несколько секунд полёта были прекрасны. Я был изумрудная точка в синем небе, маленький летний метеор.
А потом Нерон прыгнул.
Не знаю, как он оказался на перголе. Не знаю, как кот ростом с небольшой чемодан может перемещаться неслышно. Возможно, у него есть договор с гравитацией, которого нет у остальных. Его лапа прошла мимо моего надкрылья на расстоянии ровно одного миллиметра. Я это знаю точно, потому что почувствовал воздух от удара.
Мой маневр уклонения был великолепен и катастрофичен одновременно. Я ушёл вправо, вверх, вбок, потерял ориентацию, снизился, задел деревянную планку жалюзи – и провалился в щель.
*Crac*.
Вот и всё. Вот и начало нынешней главы моей жизни.
Снаружи – тосканский вечер. Солнце уже сползает за холм, и свет делается густым, янтарным, почти жидким. Сад пахнет нагретой землёй и розмарином. Где-то далеко поёт дрозд с такой самоуверенностью, что сразу ясно: птица никогда не сидела в щели между жалюзи. Нерон лениво бредёт по дорожке внизу, делая вид, что ничего не произошло и что он не промазал по добыче. Ложь, облечённая в рыжий мех.
Паоло молчит.
Я пробовал выбраться. Три раза. Щель слишком узкая справа, слишком пыльная снизу, слишком твёрдая сверху. Мои надкрылья мешают – для полёта они хороши, для побега из деревянного плена бесполезны. Я пытался позвать на помощь, но в насекомьем мире крик о помощи звучит одинаково со звуком «добыча здесь» – последствия этой орфографической путаницы предсказуемы.
И всё же. Я – Луиджи Великолепный. Мне в этом теле уже несколько месяцев от яйца, и за это время я пережил дождь, трёх пауков, мальчика с банкой и одну газонокосилку. Ситуации хуже бывали. Или не бывали. Но в любом случае, врать самому себе – это последнее, что у нас есть.
Тосканское небо темнеет. С запада тянутся тучи, тяжёлые и фиолетовые, как переспелый инжир. Воздух стал плотнее, потерял своё послеполуденное легкомыслие. Дрозд замолчал. Даже Нерон, поднявшись на террасу, смотрит на небо с профессиональным беспокойством.
Гроза.
Старая вилла скрипит в ожидании. Жалюзи подрагивают. Я слышу, как расшатывается деревянная планка, в которой застрял: дерево старое, разбухает от влаги, сжимается от жары – и нынешней ночью, судя по тому, что творится на горизонте, оно получит такое, что любые планки расступятся.
Первая капля ударяет по черепице с чистым, одиноким звуком.
А снизу, из-под плинтуса, я слышу нечто новое. Тихий, ритмичный гул, как будто кто-то работает ночью, размеренно и целенаправленно. Кто-то там строит. Или роет. Или готовится.
Паоло молчит. Гроза нарастает.
Жизнь, похоже, готовится предложить мне продолжение.
Глава 2. Побег под аккомпанемент грозы.
Гроза пришла в полночь. Настоящая тосканская гроза – это не то, что вы, возможно, называете этим словом в других широтах. Это не дождик с громом. Это библейский аргумент. Это небо, которое окончательно устало от собственного достоинства и решило высказаться.
Первая молния ударила в кипарис на краю холма. Я увидел её сквозь щель жалюзи – белую, мгновенную, как мысль, которую не успеваешь додумать. Свет выжег мир на секунду дочиста: сад, черепицу, одинокий горшок с геранью на террасе – всё это вдруг стало чётким и плоским, как иллюстрация в детской книге. Потом темнота вернулась, и вслед за ней грянул гром.
Вилла «Ла Верде» ответила всеми своими суставами сразу.
Жалюзи задрожали. Деревянная планка, которая двое суток держала меня в плену, пронзительно крякнула. Ещё один порыв – и дерево, разбухшее за месяцы тосканской влажности, сдвинулось на полсантиметра вправо.
Полсантиметра – это немного для человека. Для бронзовки это дверь.
Я почувствовал, как пространство вокруг меня изменилось. Стало чуть больше. Совсем чуть. Я сделал то, что делает любой узник, почуявший слабину в стене: я уперся в неё всеми шестью лапами одновременно и надавил. Жук может давить с усилием, несоразмерным своему размеру, – это один из немногих наших козырей в мире, где всё остальное против нас.
Планка скрипнула. Качнулась. Ещё гром – настолько близкий, что завибрировало всё вокруг, включая воздух.
– *Coraggio*, Луиджи, – прошептал я сам себе.
И вылетел.
Не вышел, не выполз – именно вылетел, по дуге, потому что деревяшка разошлась резче, чем я рассчитывал. Миг полной, абсолютной свободы – воздух, ночь, дождь, запах озона и мокрой земли – и ровно через треть секунды я приземлился на черепичную крышу виллы.
Тосканская черепица в дождь – это поверхность, которую, видимо, специально проектировали как полигон для испытания на предмет «насколько срочно вы хотите жить». Она выпуклая, скользкая, холодная, и уходит вниз под углом примерно в тридцать градусов. Тридцать градусов – звучит скромно. Но когда у тебя шесть лап и ни одного когтя нормальной длины (напоминаю: левый передний отломан во время катастрофы с жалюзи), тридцать градусов мокрой черепицы – это Эйгер.