Дмитрий Цаков – Зов Морены (страница 5)

– А бревна тебе зачем? Помочь убрать?

– Спасибо, не нужно. Там грибы растут.

Некоторое время воин рассматривал бревна, но грибов так и не увидел. Перед ним только было несколько трухлявых и гнилых пятен, где, наверняка, грибы и росли. Он обернулся, когда его окликнул Радимор, который уже стоял в дверном проеме.

– Пошли, ночь короче, чем кажется.

Тяжелая входная дверь покосилась и заскрипела под натиском Ратимира. Убранство внутри было бедное, но не сказать, что захламленное или грязное. Деревянная лавка у стены, плетеные корзины с фруктами и травами. Еще несколько пучков трав висели вдоль стола на просушке. В самой печи тлели угли, и стоял какой-то глиняный горшок. Особенно бросалось в глаза большое пятно копоти прямо над дверцей печи, оставленное большим и неконтролируемым пламенем, которое явно было нужно для какого-то колдовства. В противном же случае такое пламя могло бы напрочь сжечь всю готовку. На полке, вдоль стены по левой руке, хранились непонятные порошки костного содержания, о чем намекал стоящий там же обглоданный и чистый заячий череп.

– А в печи что? Зелье какое-нибудь?

– Каша. Будешь?

Ратимир недовольно отвернулся и продолжил изучать дом. На большом деревянном столе, стоящем у окна, находились небольшие ступки, глиняные чашки и черепки. В отдельных мешочках было что-то рассыпчатое, возможно камушки или крупные орехи и семена. Жрец взглядом сразу дал понять, что не стоит их трогать, и воин послушался. Тем временем в печи оказался небольшой чугунный чайничек, подарок от кузнеца.

– Чай будешь?

– А что это?

– Трава такая, в горячей воде заваривается.

– Не нужно мне трав никаких, я здоров.

– Как угодно.

Жрец молча взял в руки курей и привязал их возле небольшого кострища, выложенного камнями, в котором лежали, пусть и почерневшие, но все еще горячие. Интересная была конструкция, если подумать, ведь огонь разводился прямо на деревянном полу не вызывая пожара. Хотелось думать, что хотя бы здесь не замешана магия, а весь секрет в хитром инженерном решении. Колдун выложил в ступку содержимое одного из мешочков и принялся измельчать пестиком.

– Это что, кости животных? – сморщился Ратимир.

– Да, но не отвлекай, ворожба дело тонкое, ошибиться нельзя. – Жрец сосредоточился, не забывая следить за другом, который постоянно задавал вопросы.

Радимор внимательно отмерял пропорции трав и разных порошков, перемешивая это в глиняных черепках. После чего медленно и методично высыпал на горячие угли, усердно перемешивая своим посохом. Угли становились жидкими и были больше похожи на забродивший суп, приправленный разными порошками из костей и специй. Пока шли приготовления, Ратимир заметил в окно на заднем дворе дома какую-то тропинку. Она была заросшей и почти не хоженой, вела вглубь леса.

– Радимор, куда ведет вон-та тропа? – Воин указывал на задний двор, – не припомню ее в этом лесу.

– Туда нам пока что не нужно. И, надеюсь, никогда не потребуется. А теперь подойди, все готово. – Отмахивался от вопросов жрец, постоянно намекая, что далеко не обо всем он может говорить и рассказывать.

Радимор взял в руки блестящий порошок и бросил в жидкое зелье, образовавшееся на месте кострища. На мгновение изба озарилась светом, сопровождаемым громким треском, больше напоминающим раскат молнии. Оба прищурились, а воин закрылся рукой от яркого света. После того как стемнело он заметил, как курицы, толи со страху, толи заклинание так сработало, снесли по яйцу. Яйца эти переливались серебряным оттенком, и у них была необычная аура.

– Ратимир, – начал жрец, – ты помнишь сказ о курице и золотом яйце?

– Помню, – недоумевающе отвечал воин.

– А знаешь ли ты ее смысл?

– Радимор, мне некогда отгадывать загадки, – терял терпение Ратимир, – говори, что нужно делать?

– Я к тому и веду! Торопиться нельзя. – Обеспокоенно объяснял жрец. – Сказ говорит о том, что курица, как символ начала, принесла людям золотое яйцо, как символ знания. Но оно было им непостижимо, потому предки и не смогли его расколоть. Видишь ли, оно оказалось для них слишком сложное для понимания и усвоения, после чего курочка снесла им обычное яйцо. Знаниями по итогу поделилась, но уже не такими сложными, а вполне себе доступными. Эти яйца…

– Они для меня? – вопрошал воин, немного волнуясь от того, что жрец открывает ему до сели неведанные смыслы.

– Я уверен, что ты готов узреть эти знания, что они для тебя. – Жрец медленно протянул серебряное яйцо другу. – Ты сможешь увидеть тот день снова и понять, что произошло на самом деле. Брось его в зелье своей рукой и присмотрись. Только не роняй, не будь как мышь из сказа.

Ратимир недовольно фыркун, после чего сосредоточился, взял в руки еще теплое серебряное яйцо и наклонился над зельем. Нерешительность, а может предчувствие не давало ему сделать этот последний шаг. Он мог узнать все в этот момент, но не знал, готов ли к этому. Внезапно он посмотрел мимо яйца и сфокусировал взгляд на курицах, которых принес. Безжизненные они разлагались прямо на полу лесного дома, от них остались одни кости и гнилое мясо, в котором всего лишь за какие то мгновения успели завестись опарыши. Ни перьев, ни ключа, ни даже звука они не издали мгновенно погибнув. Жуткая вонь и вид разлагающегося мяса от птиц, которые только что были живы, сразу дали понять, что это черная ворожба. В ужасе воин бросил взгляд на старого друга, в попытках найти оправдание ему и самому себе за участие в ритуале черной ворожбы. Жрец пристально с едва заметной улыбкой нетерпения смотрел на руку Ратимира, которая удерживала яйцо. В его глазах читалось безумие и безудержное любопытство, сравнимое лишь с многолетним голодом и воздержанием. Одним мгновением Радимор хлопнул по руке с яйцом, и оно полетело прямиком в зелье. Тщетны были попытки поймать его, и, оказавшись вплотную к ворожбе, воин увидел то, что всегда хотел забыть.

Густая красная капля скатилась по лезвию меча и устремилась к земле под ногами. Рослый молодой воин медленно перешагивал через сугробы. Поступь его была тяжела, то ли от глубокого топкого снега, толи от раны, полученной в бою. В голове воина была мысль лишь о том, как добраться до бабки врачевательницы. Он не плутал, а только выбирал окольные пути через чащу лесов, чтобы не столкнуться с новым противником, поскольку эта встреча могла стать последней. Наспех смотанная повязка на рану останавливала кровь, но не могла вылечить ни его увечье, ни душу. Воин был побежден и мысленно обращался к праотцам за помощью и поддержкой. Не за свою жизнь переживал мужчина, а за дом, за семью и родные места. Его поражение означало только одно – ближайшие деревни будут гореть. Да так гореть, что зарево будет видно на сотни верст. Он должен был успеть предупредить, что нависшая беда есть воля злой и неведомой до сегодняшнего дня силы, недоступной для понимания обычному деревенскому мужику. В заснеженном лесу даже ночью можно было разглядеть скрытые тропки и очертания звериных следов. Сугробы и снежные насыпи на ветках деревьев переливались множеством оттенков серых, голубых и белых цветов. Холодный ночной ветер не трогал воина, а лишь покачивал ветки, изредка сбрасывая снег на землю. Природа замерла, заснула вечным сном. Не слышен был шепот деревьев и кустов, не чирикали птицы. Даже ворон не было слышно в этом ночном мертвом лесу. Тишина леса убаюкивала и окутывала мужчину. Его клонило в сон, в последний сон. Но старая воинская закалка не позволяла ногам остановиться. Первыми сдались руки. Меч, который всю дорогу оставлял кривой росчерк на снегу в такт его шагам, стал невыносимо тяжелым. Руки его отпустили. Руки, не воин. Спустя несколько сугробов сдалась голова. Изредка поднимая взгляд, чтобы не упереться в дерево, славянин брел почти не ощупь. Глаза стал застилать туман, а ночные создания, которые мерещились по всей округе, нагоняли в голову все более мрачные и жестокие мысли о смерти родных, о горящих домах, об обращенных воинах и сыновьях. Тот ужас, который изувечил мужчину, нерушимой картиной предстал перед глазами, вызывая мучительные и болезненные воспоминания, трогающие саму душу. Обезумевшие тела, не знающие пощады, вставшие из могил, обезображенные, обглоданные и мертвые. Разъяренные медведи в человеческих разорванных кафтанах с топорами на поясе, наступающие на двух ногах. И даже деревья, давно сгнившие пни, тянулись из земли корешками, чтобы ухватить за ноги. Не видел бы он это своими глазами, то точно решил бы, что рассудок его подводит. Он подумал бы так, если бы не видел, если бы не сражался, и если бы чудом не избежал смерти от острых как бритва зубов и когтей. Раз за разом славянин прокручивал в голове все подробности боя, чтобы рассказать в деревне. Нужно было подготовиться к следующему нападению, пока есть время. Эти порождения темной неведанной магии были не просто угрозой, а чумой, поражающей сам род.

Может, шли минуты, может уже часы, но лес все не заканчивался, а только видоизменялся. Ухабов стало меньше, снег лежал более ровно без сугробов и холмов. Смешанный лес миновал и начался сосновый. Пропали кусты, пропали ямы и изломанные ветки. Впереди только прямой снежный ковер посреди сосновых столбов, слегка прикрывающих ясное звездное небо. Израненный славянин выбился из сил и перестал рукой давить на перемотанную рану под ребром. Колотая, быстрый и точный удар ржавого меча где-то со спины. Воин медленно достал охотничий лук и дальше двигался, используя его как опору. Кровь на ране загустела, после чего замерзла на обшитом мехом кафтане. Силы перестали покидать воина, но больше их не стало. Вдалеке виднелся причудливый пень, он отличался тем, что снега на нем не было. Достав с пояса нож для разделки шкур, воин двигался к этому пню, опасаясь возможности внезапного нападения. Посреди леса между снегов и замерзших деревьев на пенечке сидела молодая девушка, чьи черты были видны все отчетливее по мере продвижения. Сложив руки на коленках, с приподнятой головой она сидела, изучая кроны величественных и высоких сосен. Легкий летний сарафан с причудливыми серебряными узорами едва прикрывал плечи, как у молодых девушек из деревни, только выглядел богаче, блестел. Узоры были незнакомы воину, который и без того уже мало что различал перед глазами. Подбит был сарафан широким красным поясом с теми же необычными картинками и рунами. Подойдя ближе, воин голосом обозначил свое присутствие, чтобы не пугать девушку, а может и не девушку вовсе. Все пережитое в этом лесу подсказывало не спешить доверять своим глазам, ставка была сделана лишь на отточенные долгими и изнурительными походами инстинкты. Девушка не ответила на приветствие и осталась недвижимой. Не было уверенности в том, жива ли она, покрытая льдом, каким река покрывается в первые дни зимы. Замерзшая, одинокая ледяная статуя поблескивала переливами света. Ее серые глаза были как зеркала, отражали звезды и кроны деревьев, в них, по ощущениям, все еще теплилось сознание. Черные волнистые локоны длинной до самого пояса лежали на плечах неподвижно. Необычными казались и выразительно чем-то подкрашенные черным глаза и алые полные губы. «Ты была бы первой красавицей в моей деревне» – прошептал воин и страдальчески опустил глаза на подол. Из-под подола ее платья, словно изо льда вытканного, виднелись голые щиколотки и ступни. Девушка была босая, только магия могла заставить человека прийти в лесную глушь в такой мороз совершенно без обуви. Ни что другое в этом мире не может заставить человека так застыть посреди леса. Думал воин о том, как много страшной магии живет в этом мире. Если в лесах орудуют темные силы, то именно они способны на такое бесчинство. Но красоты у девушки было не отнять, и молодой воин признал это где-то в глубине израненной души. В знак уважения, а может и сожаления о своей беспомощности, мужчина снял с себя плащ и укутал им девушку, после чего двинулся дальше, что-то бормоча под нос про богов и судьбу. Через несколько шагов только он обернулся и поймал себя на мысли – «как живая». Слабость от потери крови брала вверх. Воин оступился и всем весом облокотился на охотничий лук. Промерзшее донельзя оружие не выдержало и сломалось пополам, едва не проткнув мужчину, который чудом увернулся в падении, спасаясь от того, чтобы быть пронзенным собственным оружием. Упал набок, перекатился на спину, раскинул руки. Хруст ломающегося лука прокатился по лесу и вернулся эхом в этом замерзшем мертвом лесу. После была только тишина. Недвижимый, израненный, уставший воин смотрел на кроны посеребренных сосен. Все замерло. В легком бреду мужчина сожалел о том, что если он замерзнет как эта девушка, то найдут его по весне совершенно не героически. Он так и останется телом посреди, пусть и прекрасного, но бескрайнего и одинокого леса. Встать не было сил, опереться было не на что. Просто хотелось уснуть. Глаза закрылись сами собой.