Дмитрий Травин – Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением (страница 5)
Шведский журналист Стиг Дагерман, посетивший Западную Германию осенью 1946 года, справедливо отметил, что «если люди живут на грани голода, то борются они в первую очередь не за демократию, а за то, чтобы отодвинуться от этой грани как можно дальше» [Дагерман 2023: 27]. В первые послевоенные годы эти люди искали еду, мешочничали, мародерствовали и интенсивно «распихивали локтями» других претендентов на кусок хлеба [Йенер 2024], а после экономической реформы Людвига Эрхарда трудились в поте лица вместе с теми, кого вчера отталкивали ради новой Германии, в которой сотрудничество разных людей станет взаимовыгодным. Немцы действовали исходя из своих рационально осмысленных интересов, а не из абстрактных схем, в соответствии с которыми оторванные от жизни мыслители делят порой людей на правильных и неправильных.
Точно так же, исходя из своих рационально осмысленных интересов, люди стремились отмазаться от клейма нацистов. «Немцы трогательно едины в своем мнении о глупейших и возмутительных формах, которые принимает денацификация» [Дагерман 2023: 100]. На судебных процессах они не раскаивались, не размазывали слезы и сопли по щекам, осуждая былое поведение, а делали все возможное для своей защиты, приводили свидетелей, подтверждавших, что данный человек не занимался нацистской пропагандой и даже хорошо относился к евреям. Причем всегда находился свидетель-еврей, готовый за плату это подтвердить [там же: 102]. В 1950 году бундестаг ФРГ называл денацификацию «преступлением», «современной охотой на ведьм», «уродливым детищем тоталитарного мышления и классовой борьбы». И это в общих чертах отражало мнение более чем 70% западных немцев. В 1951–1953 годах в Германии развернулась кампания за освобождение всех нацистских преступников. Подавляющее большинство чиновников, работавших при нацизме, получило право вновь находиться на госслужбе демократической Германии. Немцев, пострадавших от войны, в массовом сознании приравнивали к людям, пострадавшим от нацизма: все теперь становились жертвами трудных времен. Сочувствовали даже тем, кто нажился в свое время на «ариизации» еврейской собственности, то есть фактически на откровенном грабеже немецких граждан, ставших бесправными из‑за своей этнической принадлежности [Херберт 2024б: 134–136, 148, 152, 162].
Но те же самые немцы, которые высказывали аморальные суждения о нацизме, осуществили экономическое чудо. Они вкалывали с утра до вечера, строя новую Германию. Они уставали настолько, что к вечеру валились с ног и не могли ходить на митинги и демонстрации для укрепления новой демократии. Они просто создавали тот мир, в котором через некоторое время эта демократия легко утвердилась. В общем, можно сказать, что нацистское поколение никак не вписывается в черно-белую картину мира, удобную для тех, кто хочет во всем однозначности. Немцы строили новую Германию из «осколков старой», не выметая сор на помойку, а используя все, что можно использовать, для осуществления реконструкции.
В первые послевоенные годы немцам важно было отделить ответственность за преступления нацизма, лежавшую на политических лидерах гитлеровской системы, от вины всего общества. Ведь если признать порочной, авторитарной и людоедской всю страну, всю вековую культуру, весь немецкий народ, если счесть, что все только так и могло случиться в Германии, как случилось в 1933–1945 годах, то, где взять волю и силы к дальнейшей жизни и деятельности? «Такой мрачный фатализм, – писал в 1946 году историк Фридрих Мейнеке, – способен сковать энергию тех, кто должен действовать» [Мейнеке 2024: 131]. Немцы в конечном счете сняли с себя вину, свели к минимуму последствия денацификации, нашли волю к дальнейшей жизни и построили ее в кратчайшие сроки. Как отмечает историк Николай Власов, «сначала были построены стабильные политические и экономические структуры, а затем уже немецкое общество занялось преодолением своего прошлого» [Власов 2023: 27].
Это решение проблемы оказалось наиболее рациональным из всех возможных, хоть и сомнительным в этическом плане. Без него вряд ли смогла бы возникнуть Германия, ставшая важнейшим оплотом единой демократической Европы. Но не являлось ли оно предательством по отношению к миллионам людей, пострадавших от нацизма и, в частности, от рук тех немцев (госслужащих и военнослужащих), которые сняли с себя ответственность за преступления вождей?
Эта проблема встала во весь рост с очередной сменой поколений, произошедшей в 1960‑х годах. Новый качественный разрыв обозначился, по мнению историка Ульриха Херберта, между немцами, родившимися в 1930‑х годах, и теми, кто появился на свет в 1940‑х. Первые пережили детьми ужасы войны. Они в большей мере чувствовали свою общность с отцами из нацистского поколения и лучше ощущали реальные проблемы, через которые вынуждена была пройти Германия при Гитлере. Но те, кто были моложе, этого не ощущали. Именно из них сформировалось так называемое протестное движение 1968 года. В начале 1960‑х годов, будучи подростками, они узнали о первых крупных просветительских кампаниях, таких как дебаты по судебному процессу над Эйхманом в Иерусалиме или по Франкфуртскому процессу над персоналом концлагеря Аушвиц, и на многих из них это оказало глубокое влияние [Херберт 2024б: 354–355]. Для молодых немцев «это означало потерю детского доверия к обществу, <…> оставляло после себя неразрывную смесь вины и гнева, а также потребность в дистанцировании и переосмыслении» [там же: 355].
«Одной из самых знаменитых жертв леворадикальной „Фракции Красной армии“ (RAF) стал глава Союза немецких работодателей Ганс Мартин Шлейер – бывший нацистский студенческий активист и унтерштурмфюрер СС» [Власов 2025: 360–361]. «Бессмысленно разговаривать с поколением, которое устроило Аушвиц», – заявила член RAF Гудрун Энслин, родившаяся в 1940 году. Действительно ли она так сказала, точно не известно, но частое цитирование этой фразы показывает, сколь остро стоял тогда вопрос взаимоотношения поколений [Вайнен 2020: 276]. На самом деле старшее поколение в середине 1960‑х годов существенно изменило характер преподавания новейшей истории в школе, стремясь ввести в программу реальный рассказ о том недавнем трагическом прошлом, о котором учителя десятилетием раньше стыдливо умалчивали [Крейг 1999: 77–81]. Большую роль в просвещении молодежи сыграли католические активисты [Трентманн 2025: 226–233]. Но получение реальных знаний лишь способствовало отторжению духовного наследия старших.
Поколенческий разрыв, наметившийся с 1960‑х, привел к двояким последствиям. С одной стороны, именно в эту эпоху началось переосмысление нацистского опыта и возникло так называемое покаяние. Каялись не те, кто совершал преступления. Каялись дети за отцов. Признание чужой вины проходит проще, чем признание собственной. С другой стороны, именно в эту эпоху стали происходить политические изменения, которые привели одновременно и к радикализации экстремизма, и к развитию демократии, и к поиску принципиально иных путей организации общества, нежели те, что существовали во времена отцов, дедов и прадедов.
Большая часть политически активных представителей молодого поколения стала вливаться в существующие партии, особенно в СДПГ, где вскоре образовалось влиятельное левое крыло. Это способствовало развитию демократии. Небольшая часть молодежи осудила демократию, сочтя, что она не сильно отличается от былого авторитаризма. Эти люди стали ориентироваться на советские и маоистские образцы, однако в конечном счете не достигли успехов. Наконец, еще одна часть представителей молодого поколения стала формировать альтернативную жизненную среду, стараясь дистанцироваться от буржуазного мира с помощью жилищных сообществ, ремесленных мастерских и даже пивных, где происходит неформальное общение [Херберт 2024б: 354–368].
Таким образом, две мировых войны и создание нацистского государства в межвоенный период определили формирование немецких поколений. Хотя каждый человек отличался собственными индивидуальными чертами, а кроме того, зависел от семьи и школы, от классовых и этнических различий, от специфики того немецкого региона, в котором он вырос, и от многого другого, но эпохальные потрясения определили единую поколенческую реакцию на вызовы эпохи. Разные люди, выросшие в одно время, имели в чем-то разные, а в чем-то очень сходные мировоззренческие установки. «Потерянное поколение» юных участников Первой мировой, нацистское поколение, развязавшее Вторую мировую, и «поколение 1968 года» по-разному смотрели на соотношение автократии и демократии, на геополитику, на участие в войнах, на ответственность за былые преступления и на многое другое. Соответственно, разные поколения разными методами строили разную Германию.
Поколенческий опыт может быть сходным в разных странах при наличии сходных условий, а может сильно расходиться. Скажем, феномен «потерянного поколения» раскрывается в романах немца Эриха Марии Ремарка, американца Эрнста Хемингуэя и англичанина Ричарда Олдингтона. Феномен «поколения 1968 года» отражен в исследованиях, охватывающих события, происходившие в Чехословакии и Польше, Германии и Франции, а также, конечно, в США [Курлански 2008]. Но нацизм, ставший в значительной мере продуктом немецкого реваншизма и специфики германской политики 1920–1930‑х годов, сумел стать определяющей чертой лишь для одного народа. Даже итальянские, испанские и венгерские реалии, сформировавшие авторитарные режимы, сильно отличались от реалий немецких и, соответственно, определили иные черты молодых поколений этих стран.