Дмитрий Травин – Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением (страница 4)

Существуют мощные исторические перевороты, которые влияют на судьбу всего общества и вынуждают его реагировать на вызов эпохи. К их числу относятся войны, революции, реформы, природные катастрофы… Молодежь, столкнувшаяся с подобными вызовами, начинает вести себя иначе, чем люди старшего возраста, неспособные отказаться от годами складывавшихся привычек. Понятно, что деление на отцов и детей в данном случае условно. Многие отцы найдут в себе силы начать новую жизнь, тогда как многие дети останутся в рамках тех традиций, к которым их приучили семья и школа. Но отцы быстро сходят со сцены в силу естественных причин, а молодежь приспосабливается (пусть даже кто-то бедствует из‑за новизны жизненных условий). Вот это и есть проблема поколений: перемены, вызванные ходом исторических процессов. Иными словами, дело не в том, что одни люди старше, а другие моложе. В традиционном обществе могли проходить столетия без таких перемен, которые заставляли бы менять образ жизни, поэтому для такого общества проблема поколений вообще не существует. Но в современном обществе перемены случаются часто, и потому мы видим, как дети вырастают с иными представлениями, чем отцы. Смена поколений – это разрыв со старым, а не плавная передача опыта, это отказ от старых смыслов и обретение новых [Дубин 2005: 72].

Если один человек моложе другого, это еще не признак принадлежности к разным поколениям, но, если их развели большие события и они стали по-разному себя вести, нам есть что исследовать. При этом большие события в одних случаях могут разводить как отцов с детьми, так и старших братьев с младшими, а в других – даже деды с внуками оказываются в едином поколении со сходным образом жизни.

Верность подхода к анализу поколений, предложенного Мангеймом, подтверждается при рассмотрении германской истории ХX века. Важнейшим рубежом, разделившим еще в начале столетия людей молодых и зрелых, стала Первая мировая война. Конечно, можно сказать, что немецкое общество в целом восприняло ее с энтузиазмом. Патриотический задор охватил как старых, так и юных. Это, в частности, хорошо прослеживается по публицистике Томаса Манна, которому в годы Первой мировой исполнилось 40 [Манн 2015: 101, 330–331]. Но люди, уже сложившиеся ранее, проявляли свой патриотизм по большей части в тылу, если не являлись кадровыми военными. А молодежь со всей искренностью своего возраста рвалась на фронт. «Военный энтузиазм выражался особенно ярко и драматично среди молодых буржуа. Более 80 тысяч юношей, в основном гимназистов и студентов, добровольно пошли в армию – это было больше, чем военные власти могли принять и обучить» [Херберт 2024а: 135]. Поэтесса Ина Зайдель в начале войны написала стихотворение «Немецкая молодежь в 1914 году» и постаралась объяснить, что же с ней происходило. Молодые люди не понимали, зачем живут на свете, и потому были тоскливы, но с началом войны пробудились к осмысленной жизни и стали ее славить [там же: 135–136]. В общем, появилась «движуха». Вслед за Зайдель стихи стали писать многие немцы. «В них авторы воспевали конец скучного, сытого, негероического века, экзистенциальный опыт товарищества, ранения, героизма и смерти, а также поиски больших, простых чувств» [там же: 136].

Нам, глядя в прошлое из XXI века, трудно понять этот милитаристский угар, тем более что благодаря романам Эриха Марии Ремарка сложилось представление о солдатах той войны как о несчастном, потерянном поколении. Но мемуарист и глубокий аналитик Себастьян Хафнер хорошо разъяснил логику молодежи тех лет: «Война как великая, вдохновенно-волнующая игра народов, способная одарить более глубокими переживаниями и более сильными эмоциями, чем все, что может предложить мирная жизнь, – таков был с 1914 по 1918 год ежедневный опыт целого поколения немецких школьников; это и стало основой позитивного образа нацизма. С этим связана неотразимая притягательность войны как игры: простота, активизация фантазии и желания действовать; отсюда же нетерпимость и жестокость по отношению к политическим противникам; впрочем, тех, кто не желает играть, считают даже не противниками – к ним относятся как к вредителям, срывающим интересное состязание. И наконец, из этого вырастает естественным образом враждебное отношение к любому соседнему государству: потому что любое из подобных государств воспринимается не как „сосед“, но как враг volens nolens – ведь в противном случае игра вообще не состоится» [Хафнер 2016: 23].

Восприятие войны как вдохновенно-волнующей игры, наполняющей жизнь не только приключениями, но и смыслом, было общим как для поколения, непосредственно участвовавшего в Первой мировой, так и для детей, которые пропитались военной романтикой, но в силу возраста на фронт не попали. Но дальше поколения сильно разошлись. «Фронтовое поколение в большинстве своем дало очень мало настоящих нацистов, да и сегодня плодит в основном „нытиков и маловеров“, что объяснимо: тот, кто пережил войну в реальности, оценивает ее совсем по-другому, нежели тот, кто видел войну издали. <…> Поколение настоящих нацистов – люди, родившиеся в десятилетие между 1900 и 1910 годами, воспринимавшие войну вне ее реальности, как большую захватывавшую игру» [там же: 23–24]. Неудивительно, что одной из важнейших опор Адольфа Гитлера было студенчество [Джонсон 1995: 150]. Некоторые современные исследователи даже характеризуют национал-социализм как «проект поколения, для которого были характерны невероятный темп и юношеское, перерастающее в коллективную лихорадку легкомыслие» [Вельцер 2024: 312]. Иные авторы, правда, отмечают, что дети и отцы не противопоставляли себя друг другу, а разделяли взаимную ответственность за ведение войны, которую вне зависимости от симпатий к нацизму считали неизбежной [Старгардт 2024: 39–41].

Конечно, военно-тыловые впечатления сами по себе не сделали бы юных немцев нацистами, как не сделали они нацистами детей из других воевавших стран. Но на детские впечатления наложились впоследствии тяготы той мирной жизни, которую им уже пришлось испытать на себе во взрослом возрасте. Гиперинфляция начала 1920‑х годов, разочарование в Веймарской демократии, безработица и экономический крах времен Великой депрессии. Все это сформировало ностальгию по военным временам и отторжение времен мирных. «Для всей дальнейшей немецкой истории роковым оказалось то, что первые дни войны, несмотря на все ужасные несчастья, которые она принесла, почти для всех немцев были незабываемым временем величайшего подъема и напряженнейшей, радостной жизни, тогда как революция 1918 года, принесшая мир и свободу, почти для всех нас связана с мрачнейшими воспоминаниями. <…> Немцы так и не научились жить своей жизнью; не научились делать свою маленькую, частную, личную жизнь великой, прекрасной, напряженной, не научились наслаждаться этой жизнью и делать ее интересной. Поэтому они восприняли спад социального напряжения и возвращение личной свободы не как дар, но как потерю. Немцы заскучали; со скуки в их головы стали приходить идиотские идеи» [Хафнер 2016: 29, 79]. Вряд ли Хафнер прав в том, что именно для немцев характерно подобное поведение. Ведь восторженность прощания с частной жизнью испытывали и другие народы. Но в целом ментальность поколения, принявшего нацизм и развязавшего Вторую мировую, автор рисует правдоподобно.

Впрочем, нельзя сказать, что это поколение немцев оказалось совершенно ущербным и способным лишь к войне, а не к созидательному труду. Те, кто до поры до времени с энтузиазмом принимали нацизм и его захватническую политику, после Второй мировой стали строить новую Германию (ФРГ) уже в условиях демократии и социального рыночного хозяйства. Послевоенное немецкое экономическое чудо стало плодом созидательного труда этого поколения. Оказалось, что после разгрома нацизма при иных институтах (правилах игры) немецкий маленький человек способен на свое маленькое дело, на наслаждение своей частной жизнью, на восстановление разрушенных городов, на заботу о благосостоянии своей семьи. Тех, кто лично прошел через ужасы войны, она отучила от стремления к «движухе» и от желания придавать своему скучному существованию разные великие цели, связанные с геополитикой, расовой теорией и расширением жизненного пространства.

Впрочем, неверно было бы делать радикальный вывод, будто нацистское поколение раскаялось, перевоспиталось и полюбило демократию. Подобные превращения нечасто происходят с отдельными людьми и практически никогда – с целыми поколениями. Человеку трудно признать, что прожитая им жизнь была ошибкой, недоразумением или преступлением. Немцы нацистского поколения скорее прагматично действовали в соответствии с трансформировавшимися институтами, адаптируясь к реальной ситуации поражения, оккупации и разрухи, чем осознавали порочность гитлеровских институтов и необходимость формирования демократии. Немцы восприняли социальную рыночную экономику, работавшую в их интересах, но не восприняли денацификацию, работавшую против интересов значительной части населения, вольно или невольно оказавшейся замаранной преступлениями нацизма.

Любопытно, что «в 1951 году два процента западных немцев заявили, что они живут лучше, чем когда-либо прежде. Десять лет спустя доля довольных жизнью немцев составила почти половину. Но в 1960 году каждый пятый западный немец считал, что в 1938 году им жилось лучше, чем сегодня» [Херберт 2024б: 99]. Эти данные демонстрируют как улучшение хозяйственной ситуации в Германии, так и тот факт, что даже на волне экономического чуда многие отдавали предпочтение временам своей молодости, пришедшимся на период расцвета гитлеризма.