Дмитрий Травин – Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением (страница 6)
Черты эпохи, а не портрет миллионов
Социолог Виктор Воронков справедливо отмечает: «Поколение – общность людей примерно равного возраста, которые обладают сходными культурными и социальными ориентациями и формами поведения», но при этом «лишь часть сверстников обладают поколенной взаимосвязью из‑за общности волнующих их проблем. И уж заведомо меньшая часть тех, кто мог бы принадлежать к поколению по возрасту, в действительности осознают свое поколенческое единство, вырабатывая общую систему ценностей и соответствующие формы деятельности» [Воронков 2005: 171]. Для значительной (скорее всего, большей) части населения важнейшие события в жизни страны не являются важнейшими событиями личной жизни. Суть перемен плохо осознается даже тогда, когда жизнь страны радикально меняется. Но другая часть сверстников ведет себя иначе. Перемены, происходящие в их судьбе, порождают перемены в сознании. Вот об этой части общества и пойдет речь в этой книге. Она воспринимает перемены и трансформируется, тогда как другая часть либо не меняется вообще, либо меняется, смутно осознавая причины происходящего. Поэтому, когда в тексте будет говориться о том, что поколению присущи те или иные черты, вряд ли стоит относить эти рассуждения ко всем людям определенных годов рождения, а затем возмущаться, не найдя этих черт у своих знакомых. Исследование поколения – это не коллективный портрет миллионов, а, скорее, изображение тех важнейших черт эпохи, которые могут на людей воздействовать: на одних больше, на других меньше.
Алексей Юрчак, написавший хорошую книгу о семидесятниках, отмечал, размышляя о репрезентативности своего исследования: «В нашу задачу входило не описать усредненный „советский опыт“ или среднего „советского субъекта“, а нащупать некоторые направления, по которым в позднесоветской системе происходили внутренние и какое-то время невидимые
Поколение – это условность. Так же как условностью являются многие научные категории: класс, гендер, нация. Следуя методологии социолога Теодора Шанина, согласно которому поколение «существует параллельно, а не альтернативно другим категориям анализа и системам видения» [Шанин 2005: 19], я пытаюсь рассказать о том, что у семидесятников зависит именно от принадлежности к поколению, а не от иных причин. В частности, о том, как воспринимались ими идеи общества потребления, которым в сознании других советских поколений трудно было закрепиться. Важным элементом анализа является способность абстрагироваться от многих других факторов ради изучения того, который выбран для исследования. Ученый, работающий на основе классового, гендерного или национального подхода, никогда не скажет, будто все рабочие, все женщины или все русские имеют одинаковые черты. Реальный человек формируется под воздействием множества факторов. Среди них – наследственность, семья, школа, социальная среда, дружеские связи, место рождения, национальность, религия, жизненный опыт и т. д. Каждый из нас уникален. Каждый стремится к собственным целям. И любой человек из поколения семидесятников по многим параметрам отличается от ровесников. Но следует иметь в виду, что наряду с другими причинами на человека чрезвычайно сильно влияет то время, когда из уютного детского мирка мы выглянули в суровую взрослую жизнь. В известной мере это время на каждом оставляет свой отпечаток. Оно бьет по башке со всей той силой, какой обладает эпоха. И люди, о которых мы ведем речь, чрезвычайно крепко получили по кумполу именно от эпохи семидесятых.
Еще один важный момент: эпохи разных поколений могут различаться по времени. Одно поколение, скажем, живет 40–50 лет, поскольку в обществе не происходит событий, разрывающих старое с новым, тогда как другое – лишь 15–20. В связи с этим появляется даже такое странное, казалось бы, понятие, как «разновозрастное поколение» [Данилов 2005: 110]. Думается, его вполне можно использовать. Если в обществе долгое время не происходит значимых событий, обуславливающих разрыв поколений, то 20‑летние вместе с 40‑летними оказываются носителями схожих поколенческих черт. Так, например, произошло с формировавшимся перед революцией 1917 года поколением людей. «Отрекаться от старого мира» жаждали как те, кто сформировался еще в конце XIX века, так и те, кто сформировался перед началом Первой мировой. «Старикам» пришлось долго ждать перемен. Молодые вступили в них, как только созрели. Все они реализовались в революции, но оказались в поколенческом плане отделены от тех более молодых людей, на чье развитие оказали радикальное воздействие постреволюционные события.
Для адекватного понимания семидесятников надо основательно проанализировать предшествовавшие им советские поколения. Тогда проще будет понять, чем семидесятники отличаются от отцов, дедов и прадедов. При этом в классификации советских поколений я не стремлюсь быть оригинальным. Четкую картину их смены нарисовал в свое время социолог Юрий Левада, и мне хотелось бы внести в нее лишь одну поправку*. С моей точки зрения, до семидесятников в советской истории существовало три поколения. Назовем их революционным, сталинским и «шестидесятниками». Первое сложилось под влиянием перемен, принесенных революцией. Второе – под влиянием сталинских трансформаций. Третье – под влиянием «оттепельной» десталинизации. Термин «шестидесятники» плохо сочетается по звучанию с терминами «революционное» и «сталинское», но он столь давно установился в литературе, что нет смысла его менять ради единообразия терминологии. Более того, с ним хорошо сочетается термин «семидесятники», который, как мне представляется, лучше всего характеризует суть моего поколения. Левада в своей классификации разделил сталинское поколение на два: на то, что формировалось при осуществлении политики 1930‑х годов, и то, что возникло во время и после Великой Отечественной. Поколения получились «коротенькими», причем я не увидел у Левады четкой аргументации такого членения [Левада 2005: 42]. Влияние войны на жизнь советских людей, конечно, не вызывает сомнения, но, на мой взгляд, оно в равной степени сказалось на жизни как тех, кто сформировался до нее, так и тех, кого нападение Гитлера застало в юном возрасте.
И еще одно уточнение. «Шестидесятники», по Леваде, – это люди «родившиеся в конце 1920‑х – начале 1940‑х гг. (условно 1929–1943 гг.)» [там же: 43]. Я не вижу оснований для такой детализации и считаю, что данное поколение появилось на свет приблизительно в 1930–1940‑х годах. Таким образом, в моем представлении, революционное поколение составляют люди, появившиеся на свет в последние десятилетия XIX века и, возможно, в начале ХХ, а сталинское – родившиеся в 1900–1920‑х годах. Затем идут два десятилетия (1930–1940‑е годы), давшие нам шестидесятников, и два десятилетия (1950–1960‑е годы), давшие семидесятников*. Естественно, межпоколенческие границы условны. Например, тот, кто родился во второй половине 1920‑х, может быть близок шестидесятникам, а появившийся на свет в середине 1930‑х может «засидеться» в сталинизме.
Первый кинозал. Большие проблемы больших семей
Через год после смерти Сталина на экраны вышел фильм Иосифа Хейфица «Большая семья» (1954), который можно считать ярким примером пропагандистского сталинского кино. Снят он был по роману «Журбины» Всеволода Кочетова. Авторы этой кинематографической продукции рисовали советскую идиллию: несколько поколений пролетариев трудятся на большом заводе, выполняют и перевыполняют планы, получают образование, становятся не только честными тружениками, но и учеными, рационализаторами. Есть между ними внутрисемейные разногласия, но все они исчезают, как должно быть в социалистическом обществе, где, согласно марксизму, существуют лишь неантагонистические противоречия. «Большая семья» показывала советскому зрителю, что социализм будет крепнуть от поколения к поколению, что кончина людей, совершивших революцию, не приведет к проблемам, что дети и внуки старых героев подхватят знамя из их слабеющих рук. «Большая семья» показывала единство поколений подобно тому, как другие фильмы сталинского кино демонстрировали, что существует единство классов и единство национальностей.
Сегодня этот фильм не может собрать большое число зрителей, хотя те, кто тоскуют по идеальному образу Советского Союза, сконструированному культурой сталинской эпохи, конечно, его с ностальгией смотрят. В «Большой семье» есть многое из того, что нравилось человеку середины XX века, но нет практически ничего, что нравилось бы современному зрителю, предпочитающему видеть на экране вымышленный мир в духе Толкина, а не вымышленный мир в духе Сталина. Даже для любителей кино 1970‑х годов «Большая семья» уже была тяжеловата. Там нет приключений. Там нет схваток. Там почти нет любви. Во всяком случае, та любовь, что присутствует на экране, больше похожа на развитие производственной темы, чем на анализ сложных человеческих взаимоотношений. Молодой Алексей Баталов, ставший кумиром советских женщин благодаря фильмам «Летят журавли» и «Девять дней одного года», в «Большой семье» оказался затерт между артистами старших поколений.