Дмитрий Травин – Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением (страница 1)
Дмитрий Травин
Кто победил СССР: «хиппи» или «яппи»?. Поколение семидесятников между свободой и потреблением
УДК 94(47+57)«19»
ББК 63.3(2)63
Т65
Редактор серии И. Мартынюк
Дмитрий Травин
Кто победил СССР: «хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением / Дмитрий Травин. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия «Что такое Россия»).
Эта книга – продолжение бестселлера Дмитрия Травина «Как мы жили в СССР» – рассказывает о формировании поколения «семидесятников». Ее герои – те, кто вошел в активную, сознательную жизнь в «долгие семидесятые», длившиеся с конца хрущевской оттепели и до начала горбачевской перестройки. Почему люди 1950‑х – 1960‑х годов рождения получились именно такими, а не иными? В чем их отличие от других советских поколений? Каковым было значение свободы для семидесятников? Как оно сочеталось с ориентацией поколения на блага потребительской культуры и конформизмом в личных стратегиях под воздействием вызовов эпохи застоя? Дмитрий Травин дает оригинальные ответы на эти вопросы, опираясь на серию бесед с яркими представителями эпохи, а также на дневники, мемуары и исследования. Дмитрий Травин – кандидат экономических наук, специалист по экономической истории и исторической социологии, с 2008 по 2024 год – научный руководитель Центра исследований модернизации Европейского университета в Санкт-Петербурге.
ISBN 978-5-4448-2961-5
© Д. Травин, 2026
© Е. Абрамова, иллюстрации, 2026
© Д. Черногаев, дизайн серии, 2026
© ООО «Новое литературное обозрение», 2026
Предисловие. Между свободой и потреблением
Много лет мы с моим старым другом спорили на разные темы. В молодости он был бесстрашным диссидентом, выражавшим антисоветские взгляды и пострадавшим за вольномыслие. При этом Саша, в отличие от меня, приверженец левой идеологии, по сей день отдающий дань марксизму, очищенному от всякого советского догматизма. И вот как-то раз он написал текст, где сформулировал то, что долго разделяло нас в одном из важнейших споров. Дима, отметил он, полагает, что СССР победили «яппи», а я считаю, что «хиппи». Иными словами, победили, согласно его мнению, идеи свободного общества, а не идеи общества потребления.
Использование терминов «яппи» и «хиппи» – это упрощение. В свободном мире отстаивают свободу не только хиппи. Более того, они даже не составляют большинства среди борцов. Те же яппи отнюдь не противники свобод. Свободное общество вообще не существовало бы, если бы его не поддерживали успешные профессионалы, рано или поздно занимавшие ведущие места в политике, бизнесе и массмедиа. Однако такая постановка вопроса мне понравилась. Александр сумел в образной форме найти выражение той проблемы, над которой я размышлял годами, но под иным углом зрения. Это проблема нашего поколения и его места в истории нашей страны. В частности, в трансформации Советского Союза, который, став современной Россией, что-то взял из прошлого, а что-то оставил в нем навсегда. По большому счету наш спор шел о таких вопросах: разрушил ли СССР культ свободы, пришедший с Запада, или проникший оттуда же культ потребления? Решил ли советский человек изменить жизнь, поскольку захотел демократии или потому что соблазнился полными прилавками? Раздражал ли нас тоталитаризм или дефицит товаров?
В общем, образ, придуманный Александром, я сразу решился использовать для названия этой книги, за что от всей души его благодарю. Возможно, обыватели, увидев название, но поленившись прочесть книгу, будут считать, что автор в ней рассказывает, как толпы волосатых хиппи и прилизанных яппи с разных сторон напали на несчастный Советский Союз. Однако книга эта не о Советском Союзе в целом и не об обстоятельствах последних лет его существования, а о тех, кто рос в СССР, воспринимал разные влияния, а затем, набрав информации об устройстве современного мира, «похоронил» старый режим. Книга эта о моем поколении, которое принято называть семидесятниками. О тех, кто появился на свет в 1950–1960‑х годах и вошел в сознательную жизнь в эпоху брежневского застоя, то есть примерно в интервале между завершением хрущевской оттепели (1965–1968) и началом горбачевской перестройки (1985–1988). Я бы назвал период формирования моего поколения «долгими семидесятыми», поскольку общие черты эпохи проявились еще до наступления календарных семидесятых годов, а исчезли – после их завершения.
Жанр этой книги довольно странный. Я бы определил его словами литератора Даниила Данина, писавшего «Бремя стыда» в ту эпоху, когда мысли интеллектуалов были почти перестроечные, а цензура – вполне советской. «Можно писать исторически. Но, пожалуй, рано еще. Можно писать истерически. Но, пожалуй, поздно уже. Останусь вольнопишущим» [Данин 1996: 298]. В моей книге уже нет тех эмоций, которые были свойственны нам, молодым, в ту эпоху, когда напористые семидесятники вытесняли консервативных стариков из общественной жизни. Нынче я пытаюсь не вытеснять, а понимать. Но не расставляю все точки над «i», предполагая, что вдумчивый читатель сделает это сам. История будет написана лишь тогда, когда эпоха семидесятников завершится и мы увидим не только ее начало, но и ее конец.
Историю «долгих семидесятых» можно сравнить с историей николаевской России XIX века, когда, по справедливой оценке американского историка Пола Верта, происходила скрытая трансформация империи. В своей яркой, новаторской книге «1837 год» [Верт 2025] этот автор рассматривает один краткий период из 30-летней эпохи Николая I, берет десяток важнейших событий, случившихся тогда (гибель Пушкина, премьеру «Жизни за царя» Глинки, дело Чаадаева, большое путешествие цесаревича Александра, создание губернской прессы, формирование Министерства государственных имуществ, войну в Средней Азии, объединение грекокатолической церкви с православной, строительство первой железной дороги, пожар в Зимнем дворце), и показывает, как разнообразные новшества тихо готовили большие перемены. В тихом омуте, как известно, черти водятся. В эпоху «долгих семидесятых» тоже тихо вызревали перемены. Наверное, можно было бы написать книгу «1980 год» и рассмотреть в ней Московскую олимпиаду, начало Афганской войны, высылку академика Сахарова, выход на экраны фильма «Гараж» Эльдара Рязанова, кончину писателя Юрия Трифонова, смерть Владимира Высоцкого и появление на Таганке посвященного ему спектакля, а также последнюю попытку вдохнуть жизнь в советскую экономику с помощью манипулирования системой плановых показателей. Но у меня иной подход. Я смотрю, как события «долгих семидесятых» влияли на формирование нового поколения – на «чертей», которые вдруг стали делать то, что трудно было ожидать от октябрят, пионеров и комсомольцев. Из книги Верта, при всем ее большом значении, неясно, откуда взялись люди, осуществившие Великие реформы Александра II. А мне хочется понять, откуда взялись те, кто сформировал современную Россию: от политической системы и бизнеса до культуры и журналистики.
Естественно, для того чтобы понять семидесятников, надо поговорить и о других советских поколениях. Быстрая их смена в ХX веке определяется спецификой нашего крутого исторического пути. Зарубежные исследователи обращали внимание на то, что если для американцев поколенческий фактор не представляет большой важности, то «в СССР, напротив, люди весьма чувствительны к проблеме поколений и постоянно обращаются к ней как в печати, так и в частных разговорах. Возможно, потому, что в России ХX век был очень драматичным и опыт разных возрастных групп сильно отличался, люди полагают, что поколенческие различия важны» [Hough 1980: 8]. «Жизненный опыт и возможности варьируются столь сильно, – разъясняет читателям другой автор, – что новые поколения имеют в советской системе разные политические ценности и ожидания» [Bahry 1987: 61].
Я пишу о разных поколениях, но концентрируюсь на семидесятниках, которых лучше знаю и судьба которых мне наиболее близка. Мы были октябрятами, пионерами и комсомольцами. Мы читали лозунги: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Какое-то время мы с доверием воспринимали слова, произносимые взрослыми. Но одновременно смотрели зарубежные фильмы, читали зарубежные книги, слушали зарубежную музыку и учились воспринимать мир шире, чем хотели бы наши учителя. Из этого соблазнявшего нас мира приходили идеи, нехарактерные для мира октябрят-пионеров-комсомольцев. Если слегка обобщить, то можно сказать про влияние двух больших идей: Свободы и Потребления.
Мы узнавали, что человек по ту сторону железного занавеса может выбирать своих правителей, может путешествовать по разным странам, может говорить то, что вздумается. Образ жизни хиппи – это идея свободы, доведенной до логического завершения или даже до абсурда, но в целом свобода для нас ассоциировалась не только с отдельными западными субкультурами, а с Западом как системой.
Мы узнавали, что человек в мире, не строящем коммунизм, может приобретать товары без очередей, что сам товарный мир там разнообразнее и что производство при рынке ориентируется на покупателя. Полагая, что образ жизни яппи можно считать идеей потребления, доведенной до логического завершения или даже до абсурда, мы все же понимали, что возможности потребления вне социалистического мира были высоки не только у представителей «эксплуататорского класса».