Дмитрий Тихонов – АКОНИТ 2019. Цикл 2, Оборот 1 (страница 30)
С болью.
В первый раз боль была невыносимой. Росла в ширину и в высоту, разрывая все ее существо, словно из земли, как в мультиках, появлялся второй Эверест, Валерия запомнила только некоторые отрывки, отдельные сцены, словно все было фильмом — дешевым гибридом псевдо эстетического садизма и извращенского порно. Но боль она помнила ясно. Та шла фоном, как звуковая дорожка. Хотя были ещё крики, много криков, которые почему-то казались далёкими и приглушёнными.
Собственный голос она слышала будто из толстостенного бункера. Пульсирующий звон в ушах перекрывал все остальное. Удары сердца стали похожи на стук паровоза, обрушивающего на рельсы вместо колёс дюжины гидравлических молотов. Она не слышала ничего, кроме боли, а видела только смерть, выбирающуюся из неё между ног.
Он выходил ножками вперёд. Потом кто-то ляпнул при Валерии, что это было иронично, и она разбила о его лицо сервизный чайник. Худшим было то, что такая же мысль посетила ее саму намного раньше.
Головка, вывернутая влево под сильным углом, застряла, и пришлось помогать инструментами. А потом тянуть.
Пуповина об моталась вокруг тонкой шейки, но к тому моменту, как она затянулась, крохотное сердечко под грязной сер о-сине-лилов ой грудью уже перестало сокращаться.
Акушеры заметили, что головка была непропорциональной — слишком большой и неровной. Валерия этого не узнала. После родов своего первенца она не видела.
Тогда, на широком корявом столе под яркими медицинскими светильниками — в голове вертелось слово «рампы», — она успела подумать, что ад именно таков на вкус. К солоноватой кровяной горечи примешивались нотки рвоты и скользкий привкус стекающих в горло соплей, а под самый конец откуда-то выплыла прозрачная тень сладости.
Может, таким же был на вкус ее первенец. Эта мысль близким и верным другом посещала ее месяцы напролёт. Ведь там, внизу, его кто-то ел. Опарыши, аскариды, клещи, всякие черви, жучки… Или кто-то ещё.
Валерия знала, что он не кричал, лёгкие не раскрылись, но эхо его первых звуков, тусклых и множащихся, наигрывало у неё в ушах простенький нестройный мотив. Этой мелодией восхитился бы Бенгт Карлссон. От неё хотелось убежать, спрятаться, заткнуть уши, но Валерия не могла. Колючая проволока стягивала тело от шеи до голеней, а влажная и холодная гряз ев о-бордовая кладь давила со всех сторон, будто она оказалась в кирпичном гробу, и сила тяжести действовала здесь в четырёх направлениях. Музыка звучала у неё в голове.
Набор нот — в какой-то момент Валерия стала видеть это именно набором нот, хотя не знала нотной грамоты — мог повторяться десятки, сотни, а может, и тысячи раз, пока она не открывала глаза. Со временем она поняла, что это происходит не во сне, потому что часто просыпалась, не размыкая век, и лежала в ожидании ухода видений, а музыка не заканчивалась. Такая слабая и прозрачная, что к ней приходилось прислушиваться.
Никакой музыки не было. Валерия знала это… и все равно сомневалась. Уверенность исходила из очевидности, однако подтверждений, настоящих доказательств нереальности бреда, таких, которые можно было бы увидеть или хотя бы объяснить самой себе, не находилось. Может, на самом деле не было именно их.
Музыки не было, но она продолжала звучать, и, слыша ее из ночи в ночь, Валерия начинала верить в ее реальность куда больше, нежели в россказни о святых великомучениках и божьей помощи. Тем более что иногда музыка все-таки была. По-настоящему.
Вступление выдернуло ее из ловушки сна, оказавшейся слишком хрупкой, чтобы удержать или защитить. Мозг не хотел визуализировать звук. Двоящийся, он был и таким, словно сидевший за роялем бледный незнакомец упал лицом на контроктаву, и таким, словно второй незнакомец разом порвал все струны на бас-гитаре. После секунды раздумий Валерия поняла: оба музыканта умерли давно и вдали от инструментов; в ее доме никто ни на чем не играл.
Музыки никогда не было.
Только крики.
Ваня бился в манеже и орал. Орал как откусивший себе язык Орфей, как безвинный, преданный линчи. Как ненормальный. Последнее сравнение осталось надолго.
Вспотевшие подошвы соприкоснулись с холодной поверхностью пола, вернув Валерию в реальность. В другой комнате ее второй сын проснулся и кричал. Больше ничего. Она сделала восемь быстрых шагов и убедилась в этом. Никакой музыки, никаких незнакомцев. Просто маленький синеглазый ребёнок, которого можно легко успокоить.
Она взяла Ваню на руки. Пальцы левой угодили на горячую мокрую часть пелёнки. Валерия прижала сына к груди и стала ходить по узкой комнатке туда-сюда, раскачивая его и бормоча: «Тише, Ванечка, тише». Постепенно несвязное баюканье перелилось в колыбельную, а Ванин крик стал мирным сопением. Круглые глазки цвета осколков августовского неба смотрели на мать без любопытства, радости или страха. В них не отражалось ничего, Во всяком случае, Валерия этого не видела.
Меняя простыни на маленькой детской постели, она посмотрела на часы. Циферблат как пластиковое забрало над лицом мертвеца отражал плавающие в воздухе эфемерные кусочки луны. Три двадцать одна. Валерия уложила сына, поцеловав в гладкий лоб с нежной тёплой кожей, и вернулась в спальню.
В три сорок шесть Ваня снова закричал.
Она сжимала руль так, что кожа на тонких руках наливалась белизной, а сухожилия выпячивались проволочным каркасом. Босая нога вдавливала педаль газа до упора, остекленевшие глаза не отрывались от дороги. Из-под покрасневших век текли слезы.
В ал ери и казалось, что мир вокруг неё дрожит. Она пыталась удержаться. Проносящиеся мимо столбы и деревья теряли очертания, превращались в силуэты, изгибались и сворачивались. Тянулись к ней. Послеполуденное солнце сменилось бесцветностью, холст неба стал кожей пятидневного трупа, по которой замёрзшими ручьями расползлись черно-фиолетовые полосы вен. Она не глядела по сторонам. Трясущиеся губы принимали те же положения снова и снова, повторяя: «Этого нет, этого нет, этого нет».
Этого не было. Мир снаружи синей «тойоты» не менялся так, как видела она.
Был только крик. Ее музыка.
Дорога расцарапывала эпителий березняка, вырисовывала на нем зигзаги и петли. Валерия не думала, куда едет или зачем. Ею двигало желание сбежать. Она знала, что через десять минут выедет к центру деревни, но это было неважно. Она бежала, и ее не догоняли — только это имело значение.
На губах появился привкус солёного. Слезы сделали бледное лицо сияющим, усыпав фарфоровыми прожилками. Глаза с полопавшимися сосудами метнулись к зеркалу и на мгновение зацепились за силуэт дома бабки Нины. Слева поблёскивало успокоившееся озерцо. Картинка быстро уменьшалась.
Валерия дёрнула головой, и руки вывернули руль вправо. Она не отреагировала. Ладони и ступня будто срослись с телом машины и повиновались первым приказам — держать и давить. Через две секунды сглаженное рыло «тойоты» влепилось в дерево, и Валерия потеряла сознание.
Крик не прекратился. Он даже не стал тише, будто расстояние до источника не изменилось. Волнообразный нарастающий мотив ввинчивался в рассудок. Но его кое-что нарушало. Появилась новая партия, незнакомая и неприятная. Отвратительная.
Бабка Нина выла, надрывая ослабшие связки, и хватала руками воду. Озерцо медленно скрывало ее ноги, поясницу и грудь, словно брезговало таким подношением, но не отказывалось. А старуха не затыкалась. Она ревела и запрокидывала голову к небу, кляла все и молила о чем-то своего бога. Озерцо отвечало чуть слышным плеском, и пространство в ее глазах затягивала темнота.
Холодные дрожащие руки бабки Нины вцеплялись в скользкое и бледное, такое мягкое, слабое и беззащитное, такое
родное, и вопль кошмара и отчаяния вперемешку с соплями забивал ей глотку. В те секунды — или минуты — она, сама того не понимая, жалела о каждом поступке, который так или иначе привёл к такому итогу, и хотела одного: умереть. Задолго до всего этого. Не появляться на свет никогда.
Руки стискивали напитывающееся холодом озера тельце. Какое-то время она стояла по ключицы в воде и продолжала кричать. Липкая донная грязь с густой тиной медленно затягивала ноги, мелкие водоросли обвивали лодыжки, а за ними и икры, как будто ползли вверх. Старуха развернулась и побрела к берегу.
Когда Валерия открыла глаза, снаружи все потускнело. Во рту и носоглотке багровым бутоном расцвел вкус крови. Тело стоим о от боли в груди и животе, но пронизывающая слабость оказалась сильнее: она заглушала истеричные вопли разума, призывы выбраться и бежать, пока ступни не сотрутся до костей, и стягивала веки, словно закрывала двери в мир, где можно было найти спасение.
На секунду она рухнула в темноту, но тут же вынырнула. Бежать. Она должна была бежать и помнила, почему. Руки открыли дверцу, Валерия выпала на холодную примятую траву, поднялась и пошла к дороге.