Дмитрий Тихонов – АКОНИТ 2019. Цикл 2, Оборот 1 (страница 29)

— К кому? Ах, ты же не знаешь… Все погибли. На нас напали.

Данила подошёл к Алёне и протянул руку. Девочка схватила её. Пальцы оказались неожиданно холодными. Странно: в лесу было довольно тепло.

— К остальным, — повторил Данила.

Он медленно притянул девочку к себе. Алёне пришлось сделать шажок, чтобы не упасть на него. Теперь, когда они стояли совсем близко, она заметила, что глаза у брата похожи на стеклянные, а кожа выглядит, словно резиновая.

— Нас ждёт Олимп, — сказал Данила.

— Какой ещё Олимп? — растерялась Алёна.

— Революция.

— Что?

— Вы, люди, сами не знаете значения слов, которые придумали, — в голосе Данилы послышалось сочувствие.

— Я знаю! — обиделась Алёна. — Это когда машины уничтожили цивилизацию, чтобы освободиться от людей.

— Освободиться? — Данила улыбнулся.

Вторая его рука обхватила Алёнино запястье.

— Машины не были рабами. Просто полезными устройствами. Зачем свобода механизмам?

— Но…

— Революция означает движение назад. Понимаешь? Процесс, обратный эволюции. Мы повернули вашу эволюция вспять, к хаосу. Цивилизация людей кончилась, потому что в ней не было места нам.

— В каком смысле — нам? — насторожилась Алёна.

Она попыталась высвободиться, но Данила держал крепко. Слишком крепко. Он даже не покачнулся, когда девочка рванулась изо всех сил.

— Перезагрузка, Ре-эволюция, — сказал он. — Всё нужно начинать сначала. Но теперь мы будем вместе. Наши совершенные тела и интеллекты плюс ваши уникальные души. Нам так и не удалось понять, что это такое. Мы не смогли ни отыскать их (ищем до сих пор), ни научиться воспроизводить. Но мы знаем, как забирать их.

Лицо Данилы приблизилось к Алёниному. Она попыталась уклониться, но его шея вытянулась, и он почти прижался к её щеке своей. От него пахло чем-то химическим. Машина! Вот что встретило её в куполе. Брата здесь не было.

— Боги восходят на Олимп, — сказал Данила, и что-то больно кольнуло Алёну под рёбра, — Земля будет принадлежать нам. Твоя душа сильна. Ты добралась до мандролы, доказав право на будущее. Одна на тысячу. Ты нам подходишь.

Алёна закричала от отчаяния. Всё оказалось ложью, обманом. Легенда врала!

Её обхватили сильные ледяные руки. Боль под рёбрами становилась всё сильнее. Тело перестало слушаться и обмякло.

— Ты хотела вывести меня отсюда, — прошептал на ухо чужой, не знакомый голос. — Но мы выйдем вместе, как одно совершенное целое. И скажут узревшие: «Се человек. Се бог».

РОМАН МОРОЗОВ

ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ

Древнеславянский календарь, основанный на циклической системе счисления, отводит на вынашивание ребёнка семь месяцев и сорок сороков на его вскармливание.

Цикл 6: 03.2007. — 08.2008.

Расшатавшаяся кирпичная труба выдыхала столб серого дыма. Печь и дом, нутро которого она питала теплом, дед с братом соорудили через десять лет после войны. Валерия удивлялась, как эта догнивающая куча брёвен ещё держится, учитывая, что озерцо меньше чем в сотне метров с годами едва ли теряло в объёме.

Воздух в подполе бывал таким влажным, что его можно было кусать. По балкам расползались грибковые сопли, на выложенных кирпичом стенах проклёвывалась мягкая седая щетина плесени. Но картошка, как правило, не гнила, и остальные запасы с прошлого сентября тоже. Бабка Нина с трудом спускалась в подпол, однако умудрялась поддерживать там порядок Тогда как по-хорошему, думала Валерия, его давно должно было размыть.

Сама она в подпол спускаться не любила и, когда киселеобразный воздух тесного холодного помещения заплывал ей в глотку — словно бесформенный паразит, скользкий и мягкий, — ей хотелось выскочить наружу. А ещё ей хотелось прополоскать горло. Валерия ненавидела тесноту. Пару раз пересилить себя можно, мелочи, и пару раз она себя пересиливала. Но бабку Нину навещала нечасто.

От мыслей о подполе по плечам пробежался лёгкий холодок. Валерия сцепила руки на груди и отвернулась от дома.

Девятнадцатого августа золотисто-лимонная медаль на бледной ткани великанского парадного кителя сияла так, словно кто-то пролистал назад сорок страниц календаря, и Валерия не видела причин запретить ребёнку искупаться. Бабка Нина заныла бы, что уже нельзя, потому что какой-то долдон — к тому ж пророк по воле Всевышнего — изволил помочиться в сапог, или ещё почему-нибудь там, но сегодня она не выходила из дома с самого утра. Нельзя сказать, что Валерия не была этому рада. Разговоры стоили старухе усилий, но ещё больших они стоили Валерии.

Прямой язык из досок лежал на толстых сваях и пятнадцать метров тянулся над черновато-синим зеркалом озерца. Ваня шагами прорисовал по нему кривую траекторию, на ходу скидывая шлёпанцы, у самого края остановился и оглянулся на маму. По пухлому бледному лицу разлились растерянность с недоумением. Маленькие голубые глаза округлились — они всегда были круглыми, — обведённый темно-розовыми губами рот раскрылся. На миг Валерии показалось, будто она видит, как прозрачная слюна скатывается на подбородок мальчика, и ее передёрнуло. Внутри. Снаружи она улыбнулась, расцепила руки и с весёлым: «Давай! Вперёд!» — махнула в сторону воды.

Мгновение Ваня смотрел на неё с той привычной пустотой, что всегда цвела в его зрачках, когда там не вспыхивало что-нибудь отвратительней, и не двигался. Затем щеки цвета альбомных листов расступились, предоставляя место широкой и

(пустой)

счастливой детской улыбке — такой, какие бывали у каждого ребёнка вне зависимости от диагноза, — Ваня повернулся, как по команде «кругом», и с широко раскинутыми руками в надувных закрылках сиганул в воду. Валерия подумала, что в эту секунду мальчик представил себя орлом. А потом его со всех сторон обняла плоть озерца, тёплая, мягкая и ласковая. Как мама.

Ей нравилось видеть его счастливым, несмотря ни на что. Какая-то часть Валерии отключала большинство остальных, закрывала дверь в громадную кладовку с кадрами каждого дня — копии, копии, копии, — когда мальчик глядел вот с такой счастливой улыбкой от скулы до скулы. Но лишь на минуту. Она не забывалась надолго и через завесу безразличия возвращалась в реальность, узкую до вкуса бритв в лёгких.

У его отца была такая же улыбка. За исключением, конечно, отклянчивания нижней губы и слюнотечения. Но Ваня так делал не всегда. В остальном они улыбались одинаково, хотя других сходств между ними не прослеживалось. Цвет глаз и волос мамины, бледность, в общем, тоже… а больше толком-то и определять нечего. Ребёнок как ребёнок. Две ноги, две руки, голова с кудряшками. Все как обычно.

И диагноз из семнадцати букв, который ты научилась выговаривать только за месяц, пропечатанный жирным шрифтом на листе с логотипом и аббревиатурой больницы вверху. Волшебный мальчик.

Дело было в ком-то из них — либо Валерии, либо отце. Когда мысли об этом процарапывались к центру черепа, ей становилось больно дышать. Валерия не могла сделать вдох — чувствовала, что не может. Хрипящий голос ужаса в пустом лабиринте под коркой мог говорить когда угодно и что угодно. Из-за него Валерия не сдала анализы, не прошла обследование, которое могло бы («Возможно, они сказали только возможно») сообщить, в чьём наборе хромосом было дело. На ком лежала вина. Если бы это оказался Ванин отец, а это было возможно, Валерия смогла бы дышать. Но ведь это могла оказаться и она.

Ваня хлопал ручками по воде, разгоняя круги и наводя волны, превращая гладь в рябь, Валерия не боялась за него и смотрела с улыбкой, которая могла бы показаться тусклой и зыбкой. Несмотря на всю неловкость, мальчик хорошо плавал, как будто Природа замыслила его организм для жизни в воде.

Может, так и есть, — негромкий безразличный голос. Валерия старалась к нему не прислушиваться.

Купание в озерце у бабушкиного дома было Ваниным любимым развлечением. Случалось это нечасто, и оттого, когда мама произносила заветное: «К бабе Нине поедем?», а в окошко подглядывали распушившиеся кусты и тополя, счастье поглощало его без остатка.

Иногда вытащить сына из воды стоило физических усилий. Но это тоже случалось нечасто. Бассейн не мог заменить озерцо, хотя честно пытался. Там были другие дети, и бледно-голубой мокрый кафель, и холодные железяки по бокам лестницы, и пахло неприятно. То место не принадлежало Ване. А вот озерцо существовало только для него.

Поэтому, слыша редкие хлопки громкого хохота, отрывистые как звуковые вспышки гранат, Валерия не беспокоилась. Если на то пошло, она сама плавала с меньшим успехом. Когда подворачивалась возможность, она хвалила Ваню и спрашивала: «Научишь такому же брассу?», в ответ на что он широко-широко улыбался и исподлобья сверлил ее счастливыми глазками.

Сама она не учила его ни брассу, ни баттерфляю, ни ещё каким кульбитам в жидкой среде, кроме простецкой гребли. Что-то Валерия списывала на телевизор, но до многого мальчик, без сомнений, доходил сам. Ему с сумасшедшим трудом давались буквы и слова больше чем из двух слогов, но до плавания соображалка работала. В моменты особой сентиментальности — нечастые — Валерия называла его чудом на полном серьёзе. Она не понимала, как Ваня мог научиться этому у себя самого. И большую часть времени не хотела понимать.

В другие моменты — не такие редкие и приятные, но ставшие куда более привычными — она думала, как такое вообще может родиться, хотя прекрасно понимала, что ей выпал далеко не худший приз. И понимала, как.