Дмитрий Тихонов – АКОНИТ 2019. Цикл 2, Оборот 1 (страница 31)
Иногда быстрый шаг сменялся бегом. Было больно, но Валерия не обращала внимания, И не оборачивалась.
Ближе к концу она поняла, что перестала чувствовать ноги: по бёдрам расходились гудение и дрожь, а ниже — ничего. Когда над ней замаячили жёлтые глаза фонарей, она разглядела на себе чёрные сапоги из грязи с кровью и такие же перчатки.
«Лада» отличалась от «тойоты». Валерия легко приноровилась, и цвет ей нравился — чёрный. Сначала предложили темно-голубую, но она отказалась.
«Лада» оказалась выгодней. Чуть помятая «тойота» окупила ее, и остатка хватило ещё на месяц жизни.
Квартира тоже оказалась выгодней, чем выглядела. Вкупе с доброй частью ставшего ненужным барахла она позволила Валерии приобрести новое жилье в новом районе и даже оставить кое-что в дальнем кармане, вроде как начальный капитал.
Угловая однушка с видом на дворик и куст более чем удовлетворяла. Шумные соседи существовали лишь в форме слухов, а если старух и навещали внучата, то можно было закрыть шторы. Люди здесь были бесцветными одномерными фантомами, и Валерии это нравилось — она сама была такой.
Она устроилась продавщицей в ларёк по соседству, и зарплаты, как правило, хватало. Она не покупала новые вещи, или книги, или красное полусладкое, потому что не было причины. Она ничего не хотела, и ей было спокойно.
Ехать на похороны отца она тоже не хотела, но поехала. Там ей тоже было спокойно. Один из голосов, которых она не слышала почти год, зашептал, что дело могло быть в отцовских генах, но Валерия не стала развивать эту мысль. Никакого смысла в этом не было. II никаких голосов больше не было.
Она видела отца в гробу и не хотела плакать. Дряблая сероватая кожа с пятнами, чёрные рытвины морщин, складки век, серебряная щетина. Тридцать четыре месяца назад он не выглядел на свои семьдесят три. Даже зрение у него было лучше, чем у Валерии, и, когда выдавались случаи, он над этим подшучивал. Только густые волосы окрасились в снег.
Возраст начал догонять его со дня смерти первого внука и скоро вырвался вперёд. Он превратился в заживо гниющего старика и уже не мог разглядеть своего соперника. Потом его вычистили, завернули в парадные тряпки и опустили в нежные руки Дьявола.
Валерия не испытывала сожаления, боли, скорби. Другие опечаленные едоки за длинным столом с холодными угощениями казались ей такими же пустышками, но дальней частью сознания она понимала, что ошибается: они были опечалены. Сама Валерия не могла чувствовать ничего.
Салаты получились паршивые.
Холодный ветер заставлял деревья склонять головы и швырялся крупными каплями в автомобиль. На похоронах кто-то пробубнил, что в такие дни всегда идёт дождь, и Валерия беззвучно усмехнулась. Лей дождь в честь каждого жмурика, планету смыло бы нахрен ещё до появления колёса.
Это был просто август. Первый месяц осени. В августе всегда идёт дождь. Шесть лет назад тоже шёл дождь. И четырнадцать. Только этот месяц Валерия помнила в деталях — остальные походили на обрывки страниц, беспорядочно сваленные между форзацами.
Бабка Нина называла его серпень. Это слово вызывало у Валерии ассоциации со смертью. Не было конкретного слова, которое бы вертелось на языке,
но были образы, отчётливые и яркие.
Может, дело было в ней? Что, если это все старуха? Валерия не знала, сколько тянулось ее помешательство. Оно вполне могло расти из самого детства. Что, если это она была больной? Что, если это все ее гены, хромосомы долбанутой язычницы?
Эта мысль понравилась Валерии, но и в ней не было смысла. Ведьма уже стала кучей затхлого студня и разошлась на питательные вещества. Ее крестики и бляшки с закорючками тоже. Осень по своему существу — время гниения, и, начиная с августа, гнило все, могло оно или нет.
«Я тоже буду гнить», — подумала Валерия.
И ответила себе: «Скорее бы».
Дождь незаметно стад ливнем. Полуголые кусты у берега искусственного водоёма появились в поле зрения, чтобы через секунду поредеть и исчезнуть. Глаза Валерии вернулись к дороге. Им не понадобилось сколько-нибудь задерживаться, чтобы считать изображение пруда и отослать в мозг. И тот мгновенно откликнулся.
Что-то щёлкнуло у Валерии в ушах, и она почувствовала, как от машины передался импульс удара. Тело вздрогнуло, пальцы сдавили рулевое колесо, в кровь выплеснулся адреналин.
Она не поняла, произошло это у неё в голове или на самом деле.
Звук был такой, будто по правому борту «лады» снаружи ударили… чем-то. Валерия не могла представить, что это. Сам удар был обычным — если был вообще, — как от камня, палки или железки, Но перед ним Валерия слышала щелчок. Как будто…
Слово вертелось на языке, знакомое и простое.
Несколько секунд Валерия думала о непонятном звуке, пока из-за угла с обрубленным тополем не выглянул ее дом, бесцветный, облупившийся и тихий.
На месте, где обычно парковалась она — слева от подъезда, если глядеть из дома, — стояла чья-то белесая «хонда». Какой-то гусак припарковался на ее месте.
Ну и плевать. Она молча сдала назад и, не разворачиваясь, как обычно, подкатила «ладу» к дому с другой стороны подъезда. Затем положила ключи зажигания в сумочку и открыла дверцу. Холодные капли плевками полетели в лицо, заставляя зажмуриться. Она наклонила голову и пошла к тяжёлой деревянной двери. Промелькнула мысль: «Сегодня все не так».
Какая-то часть рассудка Валерии вдруг придала значение тому, что «лада» оказалась припаркована по-другому — нарушение порядка, — и женщина обернулась. Машина поблёскивала чернотой, вокруг неё словно нимб-комбинезон парила сероватая дымка влаги — разбивающиеся слезы соседей с самого верха.
Через обе дверцы полосой тянулась корявая вмятина. Металл прогнулся, краска потрескалась и отлетела. Кое-где по борту сползали ошмётки грязи и тины.
Несколько секунд Валерия простояла без движений, а потом развернулась и пошла домой. От холода началась дрожь. У своей двери, добывая ключи из кармана, она заметила, как трясутся руки. Вспомнилось нужное слово, которое вертелось на языке — хлыст. В машине Валерия слышала звук хлыста.
Дождь размазал по дороге толстый слой плохой гуаши цвета многолетнего кариеса. Ноги застревали в ней и не хотели подниматься. Отрывистых криков старухи никто не слышал, а отвечал ей только гром, от которого было больно в ушах — она знала, чей эго гнев, и знала, что не уйдёт от него. Молнии разбивали полог черноты на месте неба, чтобы через долю мгновения в ней раствориться. Маленькое холодное тельце тяжелело с каждой минутой, и старухе казалось, будто оно шевелится.
Несколько раз она падала, придавливая собой ребёнка, и ее голос наполнялся первобытным безумием. Она пыталась убрать налипающую грязь и траву, сорвать опутавшие ноги водоросли. Получалось не очень. С неба теперь срывался не град капель и не тысячи пик, а сплошная стена воды, стремящаяся прижать, раздавить. Старуха запрокидывала голову дитя, чтобы поток смыл землю. Много стекало в открытый рот. Ее глаза не различали в темноте даже черт лица мальчика — только чёрные впадины, — но мозг дорисовывал слабые движения шеи со складками бледной кожи и дрожь пухлых губ.
Тусклые огни окон высвечивали силуэты домов. Старуха не узнавала их, они были одинаковыми. Она припала к первой двери и стучала, пока не открыли. Испуганных седых хозяев она тоже не узнала. Она сказала, чтобы уложили ребёнка, и опустилась на пол у порога, не слыша ничего снаружи. Через боль и кошмар ее рассудок прокручивал, что она должна была сделать.
Полчаса хозяева убивались по ребёнку и пытались узнать у Нины Владимировны, что произошло. Затем она спросила, где ее невестка, и велела отвести к ней. Объяснять ничего не пришлось, незнакомцы сами придумали предысторию, и, с пятой попытки вызвонив приютивших Валерию, повели старуху к ней.
В шоке они не могли толком соображать, и хорошо. Нина Владимировна знала, что сама Валерия ни за что не приблизится ни к ней, ни к Ване. Ноги дрожали, в груди выла боль, но разум сохранял ненормальную ясность. Она знала, что должна была сделать.
Почему она не ушла? Вопрос повторялся и повторялся в голове, а ответа все не было. Сын терпел ее целых семь лет, пока немые истерики не довели его. Он лишь поначалу обманывал себя, что любит сына. Увидев первенца с петлёй на шее
Он считал эту пытку наказанием и молча принимал все. Он заботился о мальчике как мог, хоть не питал к нему абсолютно ничего, и делал все для жены семь лет, пока что-то в нем не переломилось. Он умер как первый сын — в петле, — но существовать перестал за восемь лет до этого.
Нина Владимировна до сих пор не понимала, почему Валерия не ушла. До всего этого, до того, как рывок привёл узел с шестью тугими витками в действие; до рождения Вани; до сегодняшнего дня. Она могла просто уйти, ее ничто не держало — и она знала это.
Теперь это не имело значения. Она решила остаться, и теперь он тоже останется с ней.
— Он вернётся, — сказала старуха пустым блеклым голосом, как только увидела невестку. — Он вернётся к тебе ичетиком. Ты отреклась от него, отреклась от родного дитя. Вода вскормит его, как новая мать, и через четыре цикла, в серпень, он вернётся к тебе. За смерть, за твой грех. За детоубийство.