Дмитрий Тарасенков – Человек в проходном дворе (страница 9)

– Молодежь?

– Нет, моего возраста.

– Значит, танцы ночью напролет не устраивают?

– Ни-ни.

Я старательно ковылял, наваливаясь на его плечо.

– Ох ты! – сказал я. – И клумба кирпичом обложена. Видно, заботитесь?

– Это я, – признался Генрих Осипович. – Люблю покопаться в земле.

Пятого числа Буш провел все утро здесь, на виду у соседей – пенсионеров из дома № 10: это было проверено до его заявления. Никаких причин подозревать его не было. Он попал в поле нашего зрения потому, что был единственным хорошим знакомым Ищенко в этом городе. Парторганизация мебельной фабрики аттестовала его как пьяницу и бабника, что было нехорошо само по себе, но не являлось криминалом в данном случае.

Мы вошли в дом. Наверх вела деревянная лестница с резными перилами.

– Не туда, не туда, – сказал Буш. – Там сосед живет.

В прихожей на подзеркальнике (в зеркале отразились я и Буш, покрасневший от жары и напряжения) лежала женская сумочка. Настоящая лаковая, определил я. О такой сумочке мечтала моя жена, но найти ее можно было только в комиссионном магазине, и то с большим трудом.

Буш усадил меня на стул.

– Ох, жарища! – простонал он, стягивая через голову рубашку с темными пятнами под мышками. – Сразу в ванную: ногу – под холодную струю. И душ примите.

– Знаете, мне неудобно как-то. Я сейчас пойду. Вот только нога пройдет, и пойду, – нетвердо сказал я.

– Слушайте! – слегка торжественно заявил Генрих Осипович. – Я человек обязательный. Вы меня из-под машины вытащили, и я у вас как бы взаймы взял. Я должен оказать вам услугу в свою очередь. Вы приезжий?

– Да.

– Может быть, вам нужно что-нибудь устроить? Не стесняйтесь. Где вы остановились?

– Видите ли… – протянул я.

В этот момент открылась дверь, ведшая, по-видимому, в комнаты. В прихожую кто-то вышел. Меня не было видно: я сидел на стуле за массивным платяным шкафом.

– Геночка! – произнес женский голос. («Интересная интерпретация имени Генрих», – успел подумать я.) – Я не слышала, как вы пришли. Встреча прошла на уровне? Чем интересовался наш детектив Сипарис? Он был так любезен со мной, когда я прилетела…

Буш давно уже кашлял.

– Ой, вы не один?

Теперь она, наверное, заметила мою вытянутую ногу.

Я выглянул из-за шкафа и привстал.

– Извините, я не одета, – кокетливо улыбаясь и не трогаясь с места, сказала она.

Она была в халатике до коленей, расшитом райскими птицами. Колени крупные, красивые. Рослая. Аккуратно подведенные глаза. На вид лет тридцать (по паспорту – сорок один); только на лбу две четкие, как нарисованные, морщины. Ларионов, разглядывая ее карточку (фото нашли среди вещей Ищенко и копию сразу послали нам в комитет), даже вздохнул: «Наградил же Бог, не обидел!» Было непохоже, чтобы она плакала в три ручья, как расписывал Буш. Он лгал. Значит ли это, что все остальное, сообщенное им, ложь? Но зачем Бушу вилять, если он ни в чем не замешан? Значит, замешан? А может, просто боится, что его могут заподозрить – знакомый, пили вместе, – и все это сверхосторожность? На всякий пожарный случай? А может, он выгораживает ее? «Ох, и работенка же у нас, – подумал я. – Двухсменная, вредная и так далее. Почему Буш так заинтересовался временем убийства? Или он только делал вид?.. Как всегда, сто тысяч разных «как» и «почему».

А Генрих Осипович между тем расцвел.

– Этот молодой человек только что спас мне жизнь, – сообщил он ей. – Вытолкнул из-под машины в последнюю минуту… Ах, я ведь даже не спросил, как вас зовут!

– Борис.

– А меня Генрих Осипович. А это Клавдия Николаевна.

– Можно просто Кла-ава, – почти пропела она. – Я сейчас переоденусь и расцелую вас за спасение нашего дедушки.

Генрих Осипович поморщился. «Эге», – подумал я.

– Марш в ванную. Боря! Вам сейчас же нужно поставить ногу в холодную воду. Он ушибся, – пояснил он Клавдии Николаевне, не глядя на нее.

– Какая красивая у вас жена! – как бы мимоходом заметил я.

– М-м, – сказал Буш, как будто у него заболели зубы.

– Вы слегка ошиблись, – спокойно ответила Ищенко. – Мы не муж и жена. Генрих, я сейчас приготовлю вам что-нибудь, вы наверняка оба голодные.

– Ради бога, не беспокойтесь! – воскликнул я.

– Ну-ну. В вашем возрасте надо любить кушать, если уж речь зашла о возрасте. – И, отечески обняв за плечи, Буш повел меня в ванную. – Это вдова моего друга, – зашептал он в коридоре. – Прелестная женщина, с характером. Овдовела несколько дней назад, а держится по-мужски: на вид, как птичка, веселая, ничего нельзя по ней сказать.

«Похоже, что не только на вид», – подумал я, заходя в ванную комнату.

Генрих Осипович положил поперек ванны доску. Я покорно снял брюки и сел на нее, спустив ноги в ванну. Генрих Осипович открутил кран. Тут я поднял глаза и увидел синеватое пятно в половину потолка.

– Ого! – сказал я. – Что тут у вас было?

Генрих Осипович поморгал и чуть заметно нахмурился.

– Сосед наверху наполнял ванну и забылся, и вот результат.

– Но вы, кажется, поверху уже белили?

– Нашел тут мастеров. Халтурщики. Ободрали как липку, а пятно снова проступило.

– Верно, сразу красили, – определил я. – Потолок просохнуть не успел, а они не прокупоросили.

– Сегодня утром еще подбеливали.

– А когда это случилось? В смысле – протекло?

Он куснул губу и посмотрел на меня.

– Шесть дней назад, – сказал он. – Я в садике клумбу полол, потом зашел в дом, гляжу: настоящее наводнение.

– Вы знаете, помогает холодная вода! Прямо-таки здорово помогает, – сказал я, массируя колено.

«Хитрил или не хитрил?» – опять подумал я.

Глава 6

Веселая вдова

В этой комнате пахло духами.

– Мы пока здесь посидим. Чтобы не мешать, значит, – сказал Буш. – А она соберет на стол.

Едва мы вошли, Генрих Осипович стал прятать женское белье, в беспорядке разбросанное по комнате, – он старался это делать незаметно. На стене висела картина: дородная голая красавица, прикрывшаяся чем-то легким и прозрачным. Она двусмысленно улыбалась. Под картиной стояла кровать. Двуспальная. Покрывало с кружевами, горка смятых подушек – видно, Ищенко лежала, когда мы пришли. А вот и книга, которую она читала. Я скосил глаза и разобрал: «Как только г-н Кастанед удалился к себе в келью, ученики разбились на группы. Жюльен не примкнул ни к одной из них; его сторонились, как паршивой овцы». Ого, Стендаль! «Красное и черное».

Буш сел на кровать и положил ногу на ногу.

В проем двери было видно, как Ищенко – она уже надела темное платье с вырезом – накрывает на стол. Она делала это уверенно, как хозяйка, только раз остановилась и спросила: «Где у вас майонез для салата, Генрих? Я не могу найти». Она выставила из холодильника на стол запотевшую бутылку водки. «О Господи, везет же мне! – подумал я. – Еще вечер не наступил, а меня второй раз усаживают пить».

Ни в той, ни в другой комнате полок с книгами не было. Судя по всему, существовала еще третья комната, но, наверное, нежилая, иначе Буш повел бы меня туда. «А про белье он забыл», – подумал я. В углу стоял фикус в кадке, а в землю вокруг растения были часто натыканы заостренные палочки.

– Это зачем же?

– Что?

– Частокол этот. – Я ткнул пальцем.

– Чтобы кошечка не ходила, – деликатно объяснил Генрих Осипович. – А то она повадилась туда ходить, проклятая.

– Вы вообще один живете? – помолчав, спросил я.

– Один. Жена умерла. Дети разъехались.