Дмитрий Тарасенков – Человек в проходном дворе (страница 11)

– И так хорошо! – запротестовал я вдогонку.

– Пусть, – сказала Клавдия Ищенко, подвигая свой стул ко мне. – Какие у тебя чудесные ямочки на щеках, Карик! Просто прелесть!

– Меня зовут Боря.

– Ах, простите, у меня есть знакомый в Новосибирске – Карик. Я привыкла к нему и теперь по привычке назвала вас так.

«Наведем справочки», – мелькнуло у меня в голове.

– Вообще-то ты похож на скандинава. Цветом волос и сложением.

– Я живу в Москве, – невпопад сказал я. И отодвинул стул, потому что вовсе не хотел, чтобы Буш смотрел на меня косо, когда вернется. Но и с Клавдией Ищенко ссориться было нельзя. «Положеньице!» – подумал я.

Когда планировалась эта операция, предполагалось, что придется иметь дело как с приезжими, так и с местными жителями, а потому студент должен быть приезжим сам. Почему именно из Москвы? Московский студент боек и общителен – это раз. Во-вторых, москвичи занимают в какой-то мере привилегированное положение – жители столицы! – и к ним относятся с большим уважением, значит, легче заводить знакомства.

– Ах, Москва! – сказала она. – Театры, концерты! Как я мечтала о жизни в столице!

– Не получилось?

– Все мой Ищенко! Искал тихой заводи, говорил: в Москве люди слишком на виду. И чего боялся?.. Ну ладно! Теперь я свободна. Как птица. Куда захочу, туда полечу! Или я уже стара? – спросила она с горечью.

– Вы прекрасно выглядите, – сказал я.

– А ты действительно ничего парень. Давай выпьем на брудершафт.

– Придет Генрих Осипович – и выпьем… Вот вы Стендаля любите, а литературу – вообще?

– Обожаю! Знаете, я скажу вам, в детстве я мечтала стать писательницей.

– А кем стали?

– Кем? Домработницей у мужа! – горько отрезала она.

И опять ясно обозначились у нее на лбу две морщины-трещинки: печать совместной девятнадцатилетней жизни с Тарасом Михайловичем Ищенко.

– «Шанель»? – спросил я: от нее шел сладковатый запах духов.

– Что?

– Вы употребляете «Шанель»?

– Ах, это? Да, мне достали по знакомству один флакончик. Люблю шик!

– Дорогие духи, – заметил я.

– Плевать! Выпьем?

– Подождем все-таки Генриха Осиповича.

– Да? – сказала она капризно. – Мужская солидарность?

И встала, отошла к приемнику: стала крутить ручку настройки.

Вошел Буш, кинул быстрый взгляд сначала на нее, потом на меня и сказал:

– Странно что-то! Никого у них нет. Понятно, она сейчас гостит у родных на Смоленщине, но Суркин? Не пришел еще с работы? Уже шесть, он в это время всегда бывает дома. Очень странно, – опять повторил он.

– Шесть? – переспросил я. – Так мне пора собираться. Извините, что нарушаю компанию. Было очень хорошо. – И я встал: я хотел застать своих соседей по номеру, пока они не исчезли куда-нибудь на весь вечер.

– Ну вот еще! – Буш замахал руками. – Посидим, посидим еще! Выпьем! Ах да, вы не пьете. Клавочка, что же вы, наш гость заскучал?

– Генрих Осипович, – я слегка понизил голос, – мне, право, неудобно, у меня свидание, понимаете, я тут познакомился с одной… м-м… девушкой.

Буш уставился на меня. Я скорчил ему физиономию, которая должна была означать, что я продувная бестия. Он, по-моему, даже обрадовался.

– Вас понял. Снимаю все возражения. И вот что: с Суркиным я обязательно поговорю. Сегодня же. А вы завтра зайдете к нему на работу, вот адрес. – Он взял с серванта карандаш и стал писать на бумажке. – Слушайте, а как же вы сегодня с больной ногой на свидание пойдете, а?

Об этом я забыл. Видно, мне придется прихрамывать весь вечер: вдруг еще столкнусь с Бушем. Хотя сегодня он уже, кажется, не выберется из дому.

– Вроде лучше стало, – сказал я и сделал несколько пробных шагов по комнате, припадая на «больную» ногу. – Видите!

– Отлично, – сказал Буш. – Вы ведь спортсмен, Боря? Идемте, я вас провожу.

– Всего хорошего, Клавдия Николаевна, – попрощался я.

– Желаю удачи, – ответила она, не отрываясь от приемника.

Буш открывал двери и пропускал меня вперед. Мы остановились с ним в прихожей, не внутренней, с зеркалом, а там, где была лестница.

– Слушайте, – сказал Генрих Осипович, вертя пуговицу на моей рубашке, – если вам нужны взаймы деньги, то я всегда готов. Я вам очень, очень обязан…

Я случайно поднял глаза вверх. На втором этаже, там, где деревянная лестница кончалась и образовывала балкончик, была приотворена дверь: оттуда на меня кто-то глядел. Я отвел взгляд. Горячо сказал Бушу:

– Конечно! Большое спасибо! Но пока у меня есть.

– И держите со мной связь, одному в чужом городе плохо. Вы в гостинице остановились?

– Да.

– В каком номере?

– В триста пятом.

– Вот это совпадение! – Буш внимательно поглядел на меня, поморгал.

– А что?

– Да ничего… Заходите ко мне почаще. Я бы пригласил вас остановиться у себя, но сами видите… – Он хихикнул. – Да и старик я, какая вам компания!.. Но, может, Клавочка вас развлечет? Заходите!

– Она разве не собирается уезжать? Домой?

– Пока нет. Хочет прийти в себя как-то, позагорать. Вы не думайте, она очень переживает.

«А мне-то зачем врать? – подумал я. – Или ему просто неудобно за нее?»

– Спасибо. Буду заходить.

Я снова мельком взглянул на лестницу: там никого не было. «Суркин похож на сурка, – машинально подумал я. – Интересно, где он был во время убийства?»

Глава 7

Командированный из Саратова

Я вошел в номер уже не такой бодрый, как утром: немного устал. По-прежнему парило. Но теперь над городом зашла краем клубящаяся туча. Через минуту мог брызнуть дождь – погода в Прибалтике меняется всегда внезапно. «Километрах в пяти уже, наверное, льет», – подумал я.

Мне повезло: оба соседа были в комнате. Войтин взбивал помазком в чашке мыльную пену – собирался бриться.

– Я смотрю, вы возвращаетесь к цивилизованной жизни, – заметил я.

– Смотри, смотри, студент, – пригласил Войтин. – Учись. Науки юношей питают.

Марлевые занавески, которые утром летали на сквозняке, были раздернуты и привязаны тесемками к гвоздям в оконной раме. Прикреплять занавески было не в характере моряка. Скорее всего, это сделал второй сосед. Сам он лежал сейчас животом на подоконнике и смотрел на площадь. Я подошел к окну, тоже поглядел и громко сказал:

– Гроза как будто собирается.

Сосед выпрямился. Он был аккуратен, волосы гладко причесаны и, кажется, смазаны бриллиантином, в очках (он стоял так, что в стеклах отражалось грозовое небо и глаз не было видно), среднего роста. Он сказал тихим голосом:

– Очень вероятно.

И представился, слегка поклонившись: