Дмитрий Тарасенков – Человек в проходном дворе (страница 10)

– Много детей?

Он часто поморгал.

– Двое. Два сына. Совсем уже взрослые. Чужими стали.

К нам вошла Ищенко, шурша платьем.

– Мужчины соскучились?

– Очень!.. Между прочим, хорошая книга. – Я кивнул на Стендаля.

– А, «Красное и черное»? Вы тоже любите?

– Да.

– А помните, как Жюльен пришел убивать госпожу Реналь? – оживилась она. – Вы помните, он стоит с пистолетом за ее спиной и думает: «Нет, я не могу ее убить!» А потом она закуталась в шаль и стала как бы незнакома ему. Тут он выстрелил. Ах, как это психологически точно! Я шестой раз перечитываю.

– Да, да, – сказал я. – Ваша книга? – спросил я Буша.

– Я мало читаю, – чопорно ответил Генрих Осипович. Ему не нравилось, что мы так быстро нашли тему для разговора, в котором он не может принять участия.

– Я с собой привезла, – заметила Ищенко.

«Как странно! – подумал я. – Ее вызывают телеграммой, в которой сообщают о насильственной смерти мужа. Она спокойно собирает халатики, сумочки и еще берет книгу для чтения. Можно подумать: она знала о предстоящем и была готова к нему».

– Товарищи мужчины, давайте организованно к столу, – пригласила Ищенко. – Все готово.

– Не трудите зря ногу. Опирайтесь, – предложил Буш.

Мы прошли в соседнюю комнату.

Стол был сервирован с толком: разрезанные крутые яйца были украшены петрушкой, стояла в вазочке кабачковая икра, громоздилась тяжелая фарфоровая миска с двумя ручками – с салатом. Старый фарфор, отметил я. Была не забыта селедка, обсыпанная кружочками лука. Тут же сыр, колбаса. На блюде лежала какая-то рыбка в ржавом горчичном соусе, по-моему, это была маринованная минога – деликатес даже для Прибалтики. Все это напоминало старый голландский натюрморт. «Интересно, сколько получает Буш на фабрике?» – подумал я. Ножи и вилки лежали парами на специальных стеклянных подставках, отражавших люстру под потолок, – ее зажгли, хотя еще был день. А в высоком бокале топорщились бумажные салфеточки.

– Ого! – воскликнул я. – Вы устроили целый пир! Мне просто неудобно.

– Чем богаты, тем и рады. Садитесь. – Буш энергично потер руки. – Водочки?

– Не пью, – сказал я.

– То есть как?

– Совсем не пью.

– Ни вот столечко?

– Тренер запрещает. Если можно, мне томатного соку. Я им и чокаться буду.

– Жаль, – сказала Ищенко.

– За ваш геройский поступок сегодня, – сказал Буш.

– Который привел к такому чудесному знакомству! – подхватила Ищенко.

Я скромно промолчал, только привстал, чтобы чокнуться. Буш выпил. И Клавдия Ищенко выпила. Стопку она держала, оттопырив мизинец.

– Ха-арошо! – сказал Буш, отдуваясь. – Лучшее лекарство от всех волнений жизни.

– Да уж! – сказал я. – Лечит так лечит. Было бы только что лечить.

– Вы-то молодой. У вас все еще впереди.

– Так точно. А что именно впереди?

– Всякое, – сказал Буш. Помолчал и помотал в воздухе растопыренной пятерней. Потом туманно пояснил: – Жизнь, одним словом.

– Но жизнь прекрасна и удивительна, как говорят классики! – воскликнул я, внутренне поморщившись. – Читайте классиков!

Он вздохнул, опять разлил. И опять Ищенко выпила с ним. Довольно лихо это у нее получалось: даже у Генриха Осиповича недовольно дрогнули щечки.

– Sie nehmen eine Festung nach der anderen, как сказал бы немец, – любезно ввернул я.

Глупо, конечно, было надеяться, что Кентавр будет выпячивать свое знание немецкого языка, но на всякий случай я вставлял немецкие фразы, где мог. Кентавр отлично владел немецким. Я тоже. Это была одна из причин, почему выбор пал на меня, а не на Ларионова: он лучше знал английский, чем немецкий.

– А что это значит? – поинтересовался Буш.

Я перевел.

– Вы немецкого совсем не сечете? – спросил я.

– Откуда же? Я институтов не кончал, в инженеры вышел самоучкой, – грустно сказал Буш.

Мне вдруг стало как-то неудобно. Я ставил ловушки этому пожилому человеку и притворялся, будто у меня страшно болит нога (на самом деле она только слегка саднила). А Буш мог быть совсем ни при чем. «Но я не имею права на это чувство неловкости», – подумал я. «Я буду очень рад, если убийца не он», – опять подумал я. Но ведь есть же какая-то вероятность? Есть. Поэтому я и сижу здесь. Почему Буш так странно вел себя на допросе?

– Мой покойный супруг болтал по-немецки как немец, – сказала Клавдия Ищенко. – К нам приезжала делегация из ФРГ, так он им все переводил.

– А где он изучал язык?

– Нигде. Просто он жил до войны здесь, в Прибалтике.

– Здесь – в этом городе? – спросил я.

– Да. И в других местах тоже.

– Мне очень нравится Прибалтика. Вы, наверное, часто сюда с ним приезжали?

– Он не любил сюда ездить, – как-то надменно сказала Клавдия Николаевна; она уже заметно опьянела. – Он был труслив, как заяц, скуп и скучен. Он всю жизнь чего-то боялся. Во всяком случае, ту часть жизни, которую прожил со мной.

– Вот странно! Чего ж он мог бояться?

– Не знаю. – Она вдруг как-то сразу стала старше и теперь выглядела на все свои сорок лет. – Он боялся и меня. Вообще, хватит о нем! Я выскочила за него, когда мне было двадцать два, а ему – четыре десятка… Тогда он казался мне настоящим мужчиной.

Буш молчал, моргал и хмурился. Интересно: как отличалась характеристика Тараса Михайловича Ищенко, данная на допросе Бушем, от того, что говорила о нем сейчас Клавдия Николаевна!

– А вы немецкий хорошо знаете? Изучали? – не очень ловко перевел разговор Буш.

– И сейчас учу в институте, – объяснил я.

– По какой же специальности будете?

– Буду-то? Инженер-энергетик.

Как раз из этого института я ушел по комсомольской путевке на работу в наш отдел. Про отца я помнил всегда, но узнал подробности его гибели, когда учился на четвертом курсе. Пепел Клааса стучал в мое сердце? Нет. Просто я понял, что должен сделать свой взнос в борьбу с фашизмом, в которой участвовал мой отец.

– Сюда на отдых?

– Не совсем, – сказал я. – Хочу оформиться, пока каникулы, матросом в сельдяную экспедицию. Мне деньги нужны: на одну стипендию не проживешь, да и одеться прилично хочется… Сами понимаете. Девочку там в кино сводить… Но, говорят, трудно устроиться.

– Устроиться – что! Надо ждать, пока визу откроют.

– Во-во!

– Значит, деньги нужны? – раздумчиво сказал Буш.

– Да, – сказал я. – Прямо задыхаюсь.

– Пошли! – сказал он, вылезая из-за стола. – Ах да, у вас же нога… Слушайте, мой сосед наверху, – он ткнул пальцем в потолок, – его фамилия Суркин, он работает в рыбном управлении. Он кое-что может. Сейчас я к нему поднимусь.

И Генрих Осипович исчез за дверью, зачем-то включив по дороге еще одну лампу – на журнальном столике.