Дмитрий Тарасенков – Человек в проходном дворе (страница 12)

– Пухальский, Николай Гаврилович.

Он был четвертым из тех, что пока интересовали меня.

– Ich begrüße Sie in diesem schönen Haus. Ich heiße Boris Waraxin, – шутливо сказал я. Просто так сказал. Потому что вряд ли он мог быть причастным к событиям 44-го года: ему тогда было 19 лет.

Он слегка удивился. Поднял жиденькие брови над золотой оправой.

– Sehr angenehm, Herr Waraxin, – ответил он.

– Verzeihen Sie, daß ich deutsch spreche… Das ist nur ein Versuch… Im nächsten Jahr habe ich Staatsexamen, und mir fehlt Praxis.

– Praxis ist das wichtigste für die Sprach – beherrschung.

– Ну и произношеньице у вас, позавидовать можно, – после маленькой паузы сказал я. – Настоящий берлинский диалект!

– Я служил после войны в Берлине, – по-прежнему тихо сказал он.

– А воевали?

– Чуть-чуть, в конце войны.

– Наверное, училище кончали? – догадался я.

– Нет, я был до сорок четвертого года на оккупированной территории.

Это мы знали сами: из его анкеты, затребованной из Саратова. В армию он попал на Карпатах (из тех мест, кстати, был родом Тарас Михайлович Ищенко), а что делал Пухальский до этого, в настоящее время проверялось. Меня интересовал ряд вопросов, которые я бы охотно задал своим соседям по номеру. Например: откуда в кармане убитого взялся черный слон, – он не давал мне покоя. И один из них должен был знать это. Но трудность нашей работы состоит в том, что прямые вопросы не имеют смысла, пока он не обнаружен. До этого они чаще всего приносят вред. Кто враг, кто друг, было пока неясно. Значит, будем ходить вокруг да около.

– Партизанили, наверное? – спросил я с уважением.

– Нет.

– По годам не вышли?

– Нет.

Я спросил: почему же тогда? Он сказал, что я странный человек и что если б я был под немцами («…а вам просто повезло во многих отношениях, в том числе и в смысле возраста»), то не задавал бы таких вопросов. Там все было по-разному, и далеко не все участвовали в борьбе. Он покашлял в кулак.

– Значит, труса праздновали! – брякнул я.

Я хотел вызвать его на спор, потому что в споре не только рождается истина, но и познается собеседник. Кроме того, мне показалось, что тихому Пухальскому по закону контрастов должны нравиться настойчивые люди. А я хотел понравиться ему.

Но он вроде согласился со мной.

– Возможно. Меня, например, насильно мобилизовали тогда в полицию, я несколько месяцев служил, а потом бежал.

– К нашим?

– В другой район.

– Так надо было к партизанам бежать! – гнул я свою линию.

Но он снова поддакнул:

– Наверное, надо было.

А Войтин молчал. Хотя, мне казалось, он должен был вмешаться в этот разговор. Он сосредоточенно водил бритвой по щеке, не отрывая глаз от зеркала. В комнате было еще светло, но бриться стало труднее. Он молча прошел через всю комнату и включил верхний свет, – в черном пластмассовом приемничке на столе, который все время что-то бубнил, раздался короткий сухой треск. Войтин вернулся к зеркалу.

– А вы бы ушли? – вдруг спросил меня Пухальский.

– Куда?

– В лес к партизанам?

Я немного подумал.

– Да. Хотя… – я еще помедлил, – вообще-то вы правы: тогда, наверное, все было гораздо сложнее, чем кажется сейчас.

– Вот видите, – тихо сказал Пухальский.

Мне вдруг показалось, что он совсем не такой вялый, а, наоборот, твердый, упрямый человек. Он вынул гребешок и причесался, хотя в этом не было никакой надобности – просто привычный жест. Он, судя по всему, следил за своей внешностью.

Приемничек на столе захрипел, и кто-то красивым голосом запел «Сережку с Малой Бронной».

Пухальский сделал погромче.

– Чудесная песня!

Мне она тоже нравилась, но я буркнул, продолжая играть роль:

– Сплошная сентиментальщина!

– Тю-тю, студент! – коротко сказал Войтин, на секунду оторвался от зеркала и покрутил указательным пальцем возле виска.

Но Пухальский вступился за меня:

– Что ж тут такого? Песня не может нравиться всем поголовно.

Войтин молча пожал плечами. Пухальский вернулся к нашему разговору:

– В те годы я был очень неуравновешенным юношей, слабым, с комплексом неполноценности, как теперь говорят на Западе.

– Но с годами это проходит? – опять задрался я.

– У кого как.

– По Фрейду, такой комплекс есть почти у каждого.

– Я с трудами Фрейда незнаком, только слышал о них.

– А что вы слышали?

Войтин кончил бриться и теперь собирал бритвенные принадлежности, чтобы идти в туалет мыть их. Все-таки он, наверное, раньше боялся порезаться, потому что теперь заговорил:

– Тебе бы в милиции работать, студент!

– А что?

– Вопросов много задаешь.

Это было несколько рискованно, но я сейчас нарочно разыгрывал вариант не в меру назойливого и любопытного человека, потому что именно так не должен был бы вести себя работник следственных органов.

Пухальский внимательно взглянул на меня и сказал:

– Ну зачем вы обижаете товарища?

– Разве это обидно? – удивился я. – Моя милиция меня бережет. У меня кореш в Москве там работает, мировой парень. Или вы считаете это зазорным?

– Ни в коем случае! Я, наоборот, думал, что это вы так отнесетесь. То есть не думал, но ведь могло же быть такое, – путано сказал Пухальский.

– Нет! – решительно возразил я.

– Вот и чудесно! А я, знаете ли, перед вашим приходом любовался из окна на город: здесь только третий этаж, но под уклон, и поэтому открывается чудесный вид.

– Вы в первый раз здесь?

– Нет, – ответил Пухальский. – А как эта река называется? Которая течет по городу, вон там?

Я не знал. Войтин сказал, как она называется, и вышел, держа перед собой в руке бритвенный прибор. Полотенце он повесил на отставленный указательный палец, чтобы не испачкать в мыле.