Дмитрий Сыч – Станция вне метрики (страница 3)

И София.

Черты лица Куницына казались высеченными из серого базальта. Ни один мускул не выдал внутреннего тектонического сдвига. Только пальцы правой руки, покоящиеся на стеклянной столешнице, сжались с такой силой, что встроенные в стекло пьезоэлектрические сенсоры издали резкий предупреждающий сигнал, регистрируя критическое давление на матрицу.

Дверь кабинета бесшумно ушла в стену, подчиняясь биометрическому сканеру. На пороге появилась Виктория Аршавская. Глава департамента по связям с общественностью дышала чуть быстрее обычного. Спина под строгим кроем корпоративного пиджака оставалась идеально прямой. Тонкие каблуки отбивали по паркету жесткий, чеканный ритм — звук надвигающегося кризис-менеджмента.

— Артемий Викторович, — Виктория остановилась ровно в двух метрах от стола. Ее холодные, расчетливые глаза быстро скользнули по пустому голографическому полю и вернулись к лицу Куницына. — Узел дальней связи на Фобосе подтверждает аппаратный сброс. Это не ошибка марсианского сегмента. Данных просто нет.

— Радиационный фон в квадрате позиционирования? — Голос Куницына прозвучал глухо, без интонаций. Он звучал не как вопрос отца, потерявшего дочь, а как запрос оператора к машине.

— Нулевой. — Аршавская активировала тактический планшет, и движение ее пальцев перебросило массивы графиков на стекло стола перед боссом. — Никаких следов гамма-всплеска, жесткого рентгеновского излучения или выброса плазмы, которые неизбежно сопровождали бы пробой криогенного контура или детонацию термоядерного реактора. Обломков тоже нет. Радарное сечение сектора чистое.

— Масса не исчезает без выделения энергии, Виктория. Это базовый закон.

— Наши аналитики из отдела астрометрии зафиксировали кое-что другое. — Она провела пальцем по стеклу, разворачивая сложную спиралевидную диаграмму. — За три наносекунды до потери сигнала датчики гравитационного интерферометра зарегистрировали колоссальный спайк. Пространство в координатах станции буквально свернулось. Математически это выглядело как микро-черная дыра, но без аккреционного диска и горизонта событий. Аномалия сформировалась, поглотила массу комплекса и мгновенно схлопнулась, не оставив даже гравитационной ряби.

Куницын медленно разжал пальцы. Он взял со стола платиновый стилус и методично, с миллиметровой точностью, выровнял его параллельно краю интерфейсной панели. Механика этого простого, контролируемого действия помогала ему удерживать архитектуру собственной психики. Сейчас он был не отцом. Он был генеральным директором структуры, которая могла рухнуть в любую секунду.

— Аналитики корпорации «Арес-Тек» это видели?

— Если их спутники-шпионы были сфокусированы на нашем квадрате орбиты — а мы знаем, что их оптика пасётся там постоянно с начала года, — то да. — Виктория скрестила руки на груди. — Алгоритмы высокочастотного трейдинга на лунных биржах уже фиксируют отсутствие нашей логистики. Через двадцать минут боты начнут сбрасывать активы. Через час акции «ЗАСЛОНа» рухнут на тридцать процентов из-за слухов. А к вечеру карманные журналисты «Арес-Тек» начнут задавать в прямом эфире планетарных каналов вопросы о том, не проводили ли мы незаконные тесты с метрикой вакуума и куда испарились целевые инвестиции.

Куницын посмотрел на спиралевидный график аномалии. Штерн. Это мог быть только Валерий Штерн и его одержимость темным сектором.

— Вводите информационный блок в режим жесткого карантина. — Голос Куницына приобрел металлическую жесткость. — Запускайте протокол «Амбер». Глушите все исходящие каналы от младшего персонала на Земле, у кого есть допуск к орбитальным данным.

— Легенда? Солнечная интерференция? — понимающе кивнула Аршавская, уже вбивая коды доступа в свой терминал.

— Именно. Непрогнозируемый, аномально плотный выброс корональной массы выжег оптические ретрансляторы на марсианской орбите. Станция переведена в глухой автономный режим безопасности для защиты чувствительного оборудования. Жизням экипажа ничто не угрожает. Мы приступили к восстановлению каналов. Отправьте технические спецификации выброса в лояльные нам обсерватории, пусть подтвердят «вспышку».

— У нас есть максимум сутки, Артемий Викторович. Прежде чем независимые астрономы на Церере докажут, что выброса на Солнце не было, а марсианская орбита абсолютно пуста.

— За эти сутки мне нужны координаты, — отрезал Куницын, поднимаясь из кресла. Он подошел к панорамному окну, глядя на огни мегаполиса сквозь тонированное бронестекло. — Свяжитесь с генералом Волковым по выделенному военному каналу. Пусть разворачивает орбитальные телескопы дальнего контура ВКС и сканирует глубокий космос на предмет сверхмассивных гравитационных аномалий. Они не могли раствориться в небытии. Если эта станция сдвинулась с места, значит, она оставила гравитационный кильватер в ткани пространства. Найдите ее, Виктория.

В то же самое мгновение, когда на Земле Куницын смотрел на пустую координатную сетку, за миллионы километров от него — или уже в совершенно иной, не поддающейся геометрическому исчислению системе координат — инженер-физик Лев Рубин смотрел в лицо аннигиляции.

Реакторный отсек, расположенный в самом защищенном ядре центрального стержня станции, сходил с ума.

Это была неправильная, больная вибрация. Обычно термоядерный генератор работал с ровным, низкочастотным гулом, прогоняя жидкий литий и фторуглеродный хладагент по толстым армированным магистралям. Сейчас палуба под рифлеными подошвами ботинок Рубина билась в мелкой высокочастотной лихорадке. Эта дрожь передавалась через металл в кости, заставляя суставы ныть, а челюсти — рефлекторно сжиматься.

Температура в отсеке стремительно падала. Где-то на верхнем ярусе лопнул патрубок вторичного криогенного контура. Взвесь микрокристаллов распыленного фторуглерода обжигала гортань при каждом вдохе. На бровях и ресницах физика уже осел иней. Дыхание вырывалось изо рта короткими, рваными облачками пара, мгновенно замерзая на мониторах.

Рубин сидел в амортизационном ложементе перед главной консолью управления орбитальным коллайдером «Уроборос». Его пальцы, обтянутые тонкими сенсорными перчатками, с пугающей скоростью вбивали команды. Он давно перешел с зависающих оптических панелей на грубые, безотказные механические тумблеры и аналоговые слайдеры.

Физик задыхался. Не от гипоксии, хотя концентрация кислорода падала. Он задыхался от чудовищной, невозможной математики, которая выстраивалась в столбцы данных на его экранах.

— Штерн... ты конченый, абсолютный фанатик, — прошептал Рубин. Губы почти не слушались от холода.

Датчики внешнего контура, закрепленные на обшивке «ЗАСЛОНа», выдавали парадоксальные значения. Оптические и радиочастотные телескопы фиксировали абсолютный математический ноль. Ни единого фотона. Ни реликтового излучения, ни микроволнового фона. Внешней Вселенной для станции больше не существовало. Они были полностью отрезаны от электромагнитного спектра.

Но при этом гравиметры и детекторы массы ревели дурным голосом, заливая терминал тревожным красным свечением.

Коллайдер, который Валерий Штерн заблокировал изнутри изолированного сектора «Бета», поглощал энергию реактора по экспоненте. Он работал на сто сорок процентов от расчетной мощности, и толстые силовые шины, скрытые за стеновыми панелями, уже начали издавать угрожающий треск термического расширения. Ускоритель генерировал скалярное поле такой немыслимой плотности, что оно рвало метрику вакуума.

Графики перед глазами Рубина показывали суть Открытия, ради которого Штерн пожертвовал станцией.

Вокруг «ЗАСЛОНа» прямо сейчас формировалась сверхмассивная гравитационная аномалия. Скалярное поле коллайдера сработало как гигантская ловушка, притянув к себе скрытую массу — рассеянную темную материю. Эта невидимая, не взаимодействующая со светом субстанция спрессовывалась вокруг титановых колец станции, образуя колоссальный, сверхплотный кокон.

Именно поэтому исчезли звезды за иллюминаторами. Станция оказалась заперта внутри гравитационного панциря, сквозь который не мог пробиться свет.

Но ужас заключался в том, что графики показывали за кормой этого пузыря. В ядре коллайдера темная материя принудительно вводилась в фазовый резонанс. Она распадалась, и этот контролируемый распад порождал направленный выброс темной энергии. Отрицательное давление. Чистая, концентрированная антигравитация. Пространство позади гравитационного пузыря начало расширяться с чудовищным ускорением, выталкивая станцию сквозь ткань мироздания.

— Мы летим, — Рубин откинулся на спинку ложемента. Глаза слезились от едкого холода. Индикаторы вектора тяги давно перешагнули релятивистские пределы.

Внутри кокона перегрузки почти не ощущались. Колоссальная масса оболочки из темной материи работала как идеальный инерционный демпфер — гироскоп размером с небольшую луну, защищающий хрупкие титановые переборки «ЗАСЛОНа» от разрывающих приливных сил.

По отсеку ударил резкий механический ревун аварийной тревоги.

Индикатор выходной мощности термоядерного реактора мигнул желтым, просел и перешел в пульсирующий красный.

Рубин подался вперед, вцепившись побелевшими пальцами в края консоли. Станция сжигала ресурсы слишком быстро. Чтобы пузырь темной материи не распался, магнитогидродинамические генераторы должны были непрерывно поддерживать внешний электромагнитный каркас. Если напряжение в сверхпроводящих катушках упадет хотя бы на ноль целых три десятых процента...