Дмитрий Совесть – Третий план (страница 4)

Они начали двигаться. Сначала медленно, почти незаметно, потом всё быстрее. Это не был танец. Это была синхронная, отточенная гимнастика, демонстрация каждого мускула, каждого сухожилия. Они скручивались, изгибались, замирали в пластичных позах, выставляя напоказ свою силу и красоту. И всё это – в абсолютной, давящей тишине. Лишь их тела, шелест песка под босыми ногами и тот самый, барабанный бой, который, казалось, исходил от самого неба.

Они не пели. Они не произносили слов. Они просто… демонстрировали. Благодарили. Своими телами.

Я стоял на краю этого безумного карнавала плоти, чувствуя себя последним бедолагой, забредшим на закрытый показ для избранных. Кира отпустила мою руку и легко влилась в общий ритм, её движения были столь же совершенны, как и у всех остальных.

И вот тогда я почувствовал это. Острое, колющее, физическое чувство, которого я никак не ожидал здесь, в «раю».

Мне стало до жути, до тошноты одиноко.

Барабанный бой, который, казалось, исходил из самого сердца этого серого мира, стих так же внезапно, как и начался. Совершенные тела замерли в последней, триумфальной позе – груди колесом, бицепсы напряжены, взоры устремлены в безликий купол. И так, в абсолютной тишине, длилось еще несколько секунд. Казалось, они ждали аплодисментов, но аплодисментов не последовало. Лишь густая, ватная тишина, впитавшая в себя последние отзвуки их немого спектакля.

Затем, без единого слова, толпа стала расходиться. Они плавно текли по улочкам, парами и поодиночке, их безупречные лица сохраняли блаженное, самодовольное выражение. Они не обнимались, не целовались, не перешептывались. Они просто расходились, как запрограммированные манекены, выполнившие свою работу.

Я стоял, чувствуя себя идиотом, пока Кира не подошла ко мне, ее кожа слегка поблескивала от какого-то невидимого пота. – Ну как? – спросила она, и в ее голосе звучало ожидание одобрения. – Эффектно, – буркнул я, не в силах подобрать другого слова. Этого, видимо, было достаточно. Она улыбнулась и, кивнув, поплыла в сторону своего жилища.

Я медленно побрел к своей глиняной конуре. Зашел внутрь, сел на груду шкур. Прохлада и тишина обволакивали меня, давили. Я уставился в гигантское зеркало, на свое отражение – бледную пародию на местных жителей. И в этот момент свет погас.

Не то чтобы стало совсем темно. Нет. Серый купол неба потух, но начал излучать тусклое, фосфоресцирующее свечение, словно гигантские светящиеся в темноте обои. Оно было достаточно слабым, чтобы окутать мир в глубокие, размытые тени, но достаточно ярким, чтобы видеть очертания предметов. И вот тогда до меня донеслись первые звуки.

Тихий, протяжный стон. Потом другой, чуть ближе. Еще один, уже за стеной моего домика. Вскоре тихий, равномерный гул наполнил поселение. Это не были крики страсти или шепот любви. Это были методичные, почти ритмичные стоны и вздохи, доносящиеся отовсюду. Как будто кто-то включил на повторе запись идеального, бесстрастного соития. Они не говорили друг другу ни слова. Только эти звуки. Эти охи, ахи и приглушенные хлюпающие звуки, сливающиеся в один жутковатый, монотонный хор.

Я сидел, слушая это, и по спине бегали мурашки. Это не было возбуждающе. Это было отвратительно и невыносимо одиноко. Словно я подслушивал за жизнью инопланетного улья, где все особи идеальны и функциональны.

«Да пошло оно все к черту», – прошипел я себе под нос и выскочил из домика.

Снаружи было немногим лучше. Стоны лились из-за каждой занавески, из-за каждой двери. Я зажал уши ладонями, но это почти не помогало – низкий, вибрирующий гул проникал прямо в кости. Мне нужно убраться отсюда. Куда угодно.

Двинулся наугад, стараясь идти как можно тише, хотя мшистый песок и так поглощал все звуки. Серое свечение с неба было достаточно тусклым, чтобы пробираться буквально на ощупь, натыкаясь на углы глиняных домиков. Вскоре я нашел ту самую тропинку, по которой пришел в деревеньку, и поплелся по ней, прочь от этого скопища идеальной плоти и ее механических звуков.

Шел, не зная куда, просто чтобы идти. Чтобы не слышать этого. Ноги сами вынесли меня к тому месту, где я очнулся – к началу тропинки, на краю гигантской чаши. Песок здесь был таким же мелким и безжизненным. Я подошел к расщелине в скале, единственному видимому проходу наружу, и попытался шагнуть в нее.

Но не смог.

Воздух передо мной внезапно стал плотным, как резина. Невидимая стена, упругая и непробиваемая, оттолкнула меня назад. Я уперся в нее ладонями. Она была гладкой, прохладной и абсолютно невидимой. Обошел ее по периметру – то же самое. Эта проклятая долина была запечатана.

От бессилия я швырнул в невидимый барьер пригоршню песка. Песок бесшумно осыпался вниз, не встретив на своем пути никакого сопротивления. Стена была только для меня.

Я рухнул на колени, и тут меня накрыло. Волна воспоминаний, горьких и ясных. Вся моя жизнь. Не жизнь несчастного урода, мечтавшего о красоте, а моя жизнь. Тяжелые блины в зале, хруст позвоночника под штангой, едкий запах нашатыря, чтобы не отключиться на последнем повторе. Потом книги, конспекты, ночи за изучением нового, чтобы заработать больше, стать лучше. Первая серьезная покупка. Первая девушка, которая сказала, что у меня красивые глаза. Второй разряд по плаванию. Поездка на море. Споры с друзьями о политике. Планы… черт, у меня было столько планов. Начать свой бизнес. Построить дом. Родить сына, научить его жать лежа и не быть мудаком.

Я не мечтал о бицепсе в сорок пять сантиметров. Я его заработал. Я не мечтал о симпатичном лице – а с ним родился. Я не мечтал о богатстве – я к нему шел. У меня не было какой-то одной заветной, несбыточной мечты. У меня были цели. И я их достигал. И достиг бы еще кучу.

Я определенно не должен был оказаться здесь, в этом заповеднике для самовлюбленных призраков, помешанных на собственном теле. Подобной формы я бы добился и сам, года через два, если бы сел на курс. И выглядел бы естественнее этих пластилиновых кукол.

Снова ткнул кулаком в невидимую стену. Она с легким, едва слышным гулом отбросила мою руку. – Понимаю, – прошептал я в абсолютную тишину. – Ты не пускаешь меня, потому что я здесь лишний. Это не мое. Но что тогда мне делать? Притворяться? Изображать блаженство и три раза в день танцевать перед зеркалом?

Мысль была отвратительной. Но и альтернативы я не видел. Сидеть в своей конуре и слушать, как другие трахаются? Сойти с ума?

И тогда план начал вырисовываться сам собой, холодный и логичный, как алгоритм. Если это система, в ней есть баг – я. Если у бага есть причина, ее нужно найти. Если система пытается меня удержать, ее нужно взломать.

Правила. Мне говорили о правилах. Не портить настроение. Не конфликтовать. Не пытаться выбраться. Молиться трижды в день.

Что ж. Я всегда был хорошим учеником. Но чтобы понять систему, иногда нужно ее нарушить. Сначала – тихо, исподтишка. Наблюдать.

Я поднялся и побрел обратно к деревне. По дороге осознав, что не хочу ни есть, ни пить. Во рту не было сухости, в желудке – ни малейшего чувства голода. И спать мне не хотелось. Тело было свежим, будто только что выпил литр крепчайшего кофе. Еще одна странность этого места.

Стоны все еще доносились из домиков, но теперь они действовали на меня как белый шум. Я пробрался к площади и нашел тень поувесистей – выступ в стене одного из дальних домов, напротив жилища Старосты. Прижался к нему, сливаясь с темнотой, и уставился на вход, занавешенный тканью.

Моя задача была проста – ждать. Ждать, когда этот серый «рассвет» сменит ночь, и смотреть, куда пойдет эта белоснежная королева Энни. И если этого окажется мало… что ж, тогда я начну нарушать правила. По одному. И посмотрю, что из этого выйдет.

Я приготовился к долгой ночи.

Стоны вокруг постепенно стихли, сменившись той самой, давящей, абсолютной тишиной. Я сидел, прижавшись спиной к прохладной глиняной стене, уставившись в темный проем, за которым скрылась Энни. Тело не чувствовало ни усталости, ни потребности во сне, лишь странную, неестественную бодрость, будто меня подключили к розетке. Мысли метались в черепной коробке, как пойманные на улице мухи, стучались о стены черепа, пытаясь найти хоть какую-то логику в этом безумии.

«Где я?» – этот вопрос жужжал навязчивее всех. Комната в больнице? Да, это было слишком просто. Слишком… обыденно. Нет, мой мозг, даже травмированный, не смог бы сгенерировать такую детализированную, до тошноты последовательную альтернативную реальность. Каждая песчинка под ногтями, каждый мускул на теле этих «идеальных» людей, этот странный, бархатный воздух, пахнущий озоном и пылью веков… Слишком реалистично. Слишком материально.

Ад? Но ад – это ведь должно быть про боль, про страдания, про сковородки и чертей с вилами. А здесь… здесь было про какое-то извращенное, самодовольное блаженство. Про вечное самолюбование. Это похуже любой сковородки. Мучительней. Если это ад, то он куда более изощренный, чем я мог представить. Не физическая боль, а медленное, вечное удушение собственной неполноценностью в мире, где ты – единственное уродливое пятно. Ад тщеславия. Ад гордыни.

Рай? Да какой же это, на хрен, рай! – чуть не рассмеялся я вслух, но вовремя сдержался, сглотнув комок в горле. Рай – это покой, это блаженство, это гармония. А здесь… эта тишина, давящая, как свинцовый колпак. Эти люди-манекены, лишенные искры, индивидуальности. Их механические, бесстрастные стоны в темноте. Их молчаливые, идеальные танцы перед несуществующим богом. Нет, это не похоже на обитель душ, обретших вечный покой. Это похоже на конвейер. На фабрику по производству совершенства. Конвейер, на котором я – брак.