Дмитрий Совесть – Третий план (страница 5)

Вспомнились обрывки из мифологий, прочитанные когда-то в книгах и статьях. Элизиум для героев? Так я не герой. Чистилище? Да, вот это было ближе. Место, где души томятся, ожидая решения своей участи, отрабатывая какие-то свои грехи. Но какие грехи отрабатывают они? Свою недовольство внешностью? А я? Мой грех в том, что я был ею доволен? Что я не стремился к этому патологическому, обезличенному идеалу. Или… или это всё же сон? Самая настоящая кома. Мой мозг, пытаясь спастись от шока травмы, выстроил этот сложный, безумный мир. И этот серый купол – просто потолок палаты, а смена «дня» и «ночи» – включение и выключение света медсестрой. А эти люди… порождения подсознания, собранные из обрывков глянцевых журналов, фильмов и моих собственных, глубоко запрятанных страхов.

Две версии крутились в голове, сталкиваясь и рассыпаясь. Чистилище для тщеславных. Или коматозный бред. Ни та, ни другая не сулили ничего хорошего. Но вторая казалась хоть чуточку оптимистичнее. Из комы можно выйти.

Я дождался, когда серое свечение над куполом сменится с ночного, тусклого, на дневное, матовое и равномерное. Мир снова погрузился в свои беззвучные, идеальные тона. И вот, ткань у входа в жилище Энни шевельнулась, и она вышла. Лице ее было сосредоточенным, почти суровым. Она не оглядывалась по сторонам, уверенной, плавной походкой направилась по той самой тропинку, что вела к краю долины, к тому месту, где я наткнулся на невидимую стену.

Преследовать ее было бессмысленно. На этом гладком, открытом пространстве она заметила бы меня сразу. Я решил подождать. Когда она скрылась из виду, вышел из деревни и двинул за ней, по тропинке. Затаился за одним из ржавого цвета валунов у самого подножия скалы, вжавшись в холодный камень спиной. Время тянулось мучительно медленно. Наконец, в проеме ущелья показалась ее высокая, величественная фигура. Она шла обратно. И выражение ее лица теперь было иным. Исчезла сосредоточенность, ее сменила какая-то лихорадочная решимость, смешанная с… страхом? Да, именно. Ее идеальные брови были сдвинуты, губы плотно сжаты. Она шла быстрым, нервным шагом, почти бежала, ее взгляд был устремлен в сторону деревни.

И тут я вышел из укрытия. – Энни! – крикнул я, и мой голос, грубый и чужой, разорвал звенящую тишину, как нож ткань.

Она замерла, как вкопанная, и медленно повернула ко мне голову. Ее глаза, цвета темного янтаря, расширились от неподдельного, животного ужаса. В них не было ни капли прежнего снисхождения или спокойствия. – Ты! – выдохнула она, и ее голос сорвался на визгливую, невероятную для ее низкого тембра ноту. – Ты не должен был быть здесь! Не должен был это видеть!

– Что я не должен был видеть? Что происходит? – я сделал шаг к ней, но она отпрянула, как от прокаженного.

– Ты осквернил святое место! – закричала она, и ее идеальные черты исказила гримаса истинной ненависти и страха. – Ты недостоин! Недостоин этого дара! Ты – ошибка! Чужеродное! Он сказал! Он приказал избавиться!

Она кинулась на меня. Не с грацией королевы, а с яростью загнанного зверя. Ее удар, направленный в мою голову, был сильным, но не техничным. Я почувствовал, как что-то хрустнуло у меня в плече, и адская, живая боль пронзила тело. Это была не иллюзия. Это было по-настоящему.

– Объясни! – рявкнул я, блокируя следующий удар, но она уже не слушала. Ее глаза были полны безумием. Она билась в моих руках, как рыба на берегу, сильная, неистовая, ее удары приходились по ребрам, по лицу. Боль ослепляла, оглушала.

И тогда сработало что-то рефлекторное. Годы тренировок, тысячи часов, проведенных в зале, на спаррингах. Тело вспомнило все само. Я нырнул под очередной размашистый удар, вошел в клинч, и моя собственная ладонь, сложенная в кулак, по инерции, коротко и жестко, рванулась снизу вверх. Услышал глухой, костный хруст, когда мои костяшки встретились с ее идеальным, смуглым подбородком.

Она ахнула, глаза закатились, ноги подкосились. Девушка потеряла равновесие и, описав нелепую дугу, тяжело рухнула наземь. Голова ее с противным, тупым стуком ударилась о выступающий край того самого валуна, за которым я недавно прятался. Тело дёрнулось раз, другой и замерло. Абсолютно. Бездыханно.

Я стоял над ней, тяжело дыша. В ушах стучало. «Она умерла. В раю можно умереть. Она виделась с богом. Он ей что-то сказал. Про меня. Он приказал избавиться…»

Эти мысли пронеслись вихрем. И вдруг… краем зрения я заметил, что мир будто бы подернулся легкой, алой дымкой. Сначала я подумал, что это от напряжения лопнул сосуд в глазу. Но дымка сгущалась, наливаясь кровью. В висках застучало, сначала тихо, потом все громче, пока этот стук не слился в сплошной, яростный гул, заглушающий все мысли.

Ярость. Дикая, слепая, всесокрушающая ярость поднялась из самого нутра, из какой-то глубины, о которой я даже не подозревал. Она была физической, горячей, как расплавленный металл, заливающим все внутренности. Я попытался глубоко вдохнуть, закричать, остановить это – тщетно. Это было сильнее меня.

Я рванул с места, даже не осознавая куда. Ноги несли меня с нечеловеческой скоростью, песок вздымался позади меня немыми фонтанами. Деревня приблизилась мгновенно.

Первый житель, тот самый «Мистер Олимпия», с идеальной улыбкой повернулся ко мне. Его лицо не успело выразить ничего, кроме легкого любопытства. Моя рука, сама собой, рванулась вперед. И я ощутил, как сквозь кожу на моих пальцах будто прорываются какие-то острые, длинные шипы. Это были не просто ногти. Это были когти. Длинные, изогнутые, острые, как бритва. Они вошли в его мускулистую грудь с шелковым, влажным звуком рвущейся плоти. Он не закричал, а лишь ахнул, и его глаза округлились от непонимания. Я рванул рукой в сторону, и его тело, такое идеальное секунду назад, развалилось на части с ужасающей легкостью.

Кровь. Теплая, соленая, брызнула мне в лицо. Ее вкус, ее запах – дикий, первобытный – лишь подхлестнули ярость. Ярость клокотала внутри, требуя большего.

Влетев в первый же дом и сорвав занавеску, увидел что там была пара. Их идеальные тела сплелись в немом, ритмичном движении. Они обернулись на мой появление, и на их лицах застыла не улыбка, а настоящий, животный ужас. Я был уже не тем тщедушным человеком и чувствовал, как мои кости удлиняются, суставы выворачиваются с тихим хрустом. Спина горбилась, плечи раздавались вширь. Лицо… увидел свое отражение в огромном зеркале внутри комнаты. Моя челюсть выдвигалась вперед, образуя звериную пасть, полную длинных, заостренных клыков, на которые капала алая пена. Кости черепа перестраивались, искажая черты до неузнаваемости. По всему телу, сквозь порванную футболку, пробивалась густая, щетинистая шерсть стального, синеватого оттенка, мгновенно пропитываясь кровью.

Я был монстром. Чудовищем из самого кошмарного сна.

С ревом, больше похожим на звук рвущегося металла, я кинулся на них. Когти резали, зубы рвали. Они не сопротивлялись. Они лишь пытались закрыться, их идеальные мускулы были беспомощны против этой слепой, яростной силы. Хруст костей, чавканье плоти, тихие, предсмертные хрипы – все это сливалось в жуткую симфонию разрушения.

Я носился по деревне, врываясь в дома, вытаскивая оттуда ее идеальных, прекрасных обитателей и ломал их, как игрушки, рвал на части, заливая песок алым. С каждым новым убийством ярость не утихала, а лишь росла, подпитываясь сама собой. И с каждым новой смертью мое тело менялось все больше, становясь более могучим и все в большей степени чудовищным. Я был орудием уничтожения, воплощенным гневом, который стер с лица этой долины ее главный грех – самодовольное, мертвое совершенство.

Вскоре стоны и хрипы смолкли. Воцарилась тишина. Та самая, давящая тишина, но теперь она была наполнена иным – запахом свежей крови и смерти.

Я стоял посреди площади, тяжело дыша. Пар от моего горячего дыхания клубился в прохладном воздухе. Ярость, наконец, начала отступать, спадать, как приливная волна. И вместе с ней стало уходить и это чудовищное обличье. Почувствовал, как кости с болезненным хрустом начинают принимать привычную форму, как когти втягиваются обратно в распухшие, израненные пальцы, как челюсть укорачивается. Синяя, свалявшаяся от крови шерсть медленно, будто тая, исчезала, обнажая мою собственную, человеческую кожу, испещренную царапинами и синяками.

Я посмотрел на свои руки. Они снова были почти моими, лишь испачканы в красном и липком. Провел ладонью по лицу – оно было человеческим, хоть и покрытым засохшей кровью и пахнущим смертью.

Сознание, наконец, прояснилось. И в эту же секунду на меня обрушилось все осознание содеянного. Ужас. Отвращение. Неверие. Я оглядел площадь, усеянную обезображенными останками тех, кто еще недавно был воплощением красоты.

И прежде чем волна этого леденящего душу ужаса успела накрыть меня с головой, мир резко качнулся, поплыл перед глазами. Ноги подкосились. Темнота нахлынула изнутри, густая и безразличная, и я рухнул на окровавленный песок, в беспамятстве.

Осознание себя пришло ко мне не резко, а медленно, будто я всплывал со дна смоляного, черного озера. Первым делом я почувствовал не боль и не холод, а запах. Едкий, удушливый смрад серы и раскаленного камня ударил в ноздри, заставив закашляться. Я лежал на спине, уставившись в небо. Если это можно было назвать небом.